Хотите верьте, хотите нет

А.В. Рогачев

 

...А зовут меня Федор Иванов сын Горностаев, и по всей Москве во все времена знаменитее меня архитектора нет. Я бывалый сухопутный волк, я стреляный воробей, на мякине меня не проведешь! Я еще с Василием Ивановичем Баженовым Кремлевский дворец строил...  Бывало, этак хлопнешь его по плечу: "Ну что, брат Баженов?"... Я столько всего помню...

И не смущайтесь,  что меня и на свете-то никогда не бывало. Зато в каких умных книгах я прописан!  Я еще всех переживу, и в еще более умные книги попаду...

Примечание редакции:  Действительно, насколько удалось установить, архитектор Ф.И. Горностаев никогда не существовал, однако энциклопедия "Москва" издания 1980 года на странице 457 утверждает,  что им выстроена колокольня  Никольского единоверческого монастыря в 1876–1879 годах, а та же энциклопедия 1997 года издания на странице 660  указывает, что Ф.И. Горностаев работал на рубеже XVIII и XIX веков вместе с А.И. Баженовым и Ф.К. Соколовым. Что же касается намерения Федора Ивановича попасть в "еще более умные книги", то это вполне возможно, если о Москве будут по-прежнему писать люди, с ней совершенно не знакомые. К откровениям рассказчика следует относиться с некоторым скептицизмом, но определенную документальную историческую основу они под собой имеют. Так что, хотите верьте, хотите нет!

 

Свинский дом

 

Что было,  когда (примечание редакции: в 1888 году) дом Купеческого общества рухнул!   Вся Москва ульем  гудела! Писаки  всякие  всю вину на строителя валили, на Александра Степановича Каминского, человека достойного, хотя и к похождениям  склонного.  Листок презренный,  "Жалом"  именуемый, гнуснейший пасквиль опубликовал:

     Его фамилья всем знакома.

     Как архитектора, его

     Прославил более всего

  Обвал купеческого дома

и так далее, и тому подобное.

И вот собрались мы,  лучшие зодчие Москвы,  и решили в обиду своего собрата не давать. Ведь то сами  купцы,  Титы Титычи бородатые, Каминского подгоняли, добротности работ в прямой ущерб.

Сели мы защитительные вирши слагать, да только рифмы к "Каминский" никакой найти не можем, кроме как "свинский". Но не ругать же его мы собрались! И так, и этак вертели, не выходит – и все тут.  Но тут архитектор Г., разумом проворный, такие строчки составил:

     Не вините ж вы Каминского

     В разрушеньи дома свинского!

Обрадовались мы и тем наше стихотворение и закончили. Уж после дом тот починили, и до сих пор стоит (по Кузнецкому мосту ему номер 10,  а по Неглинной – 8), да только название за ним так и осталось – "свинский". Кстати, и джинсами в нем торгуют...

 

...И без конституциев!

 

... А как-то зашел я в городскую думу, году в девяностом третьем это было (примечание редакции: речь идет о 1893 годе, а не о 1993, как может показаться). Пятый день вопрос решали о  постройке  дровяного сарая при Ляминском приюте, что на Ордынке Большой стоял. Всего, как сейчас помню, на двести тридцать два рубля и семьдесят три с четвертью копейки.

На трибуне профессор-историк стоял и больно хорошо, собака, докладывал. Полтора часа проговорил и не устал даже! За ним второй,  стряпчий какой-то, излагать начал. Сколько этот говорил, не помню, потому как заснул. Проснулся от того, что замолк оратор, но уже следующий филолог на  трибуну  лезет. Однако смотрю, голова городской, почтеннейший Николай Александрович Алексеев, прямо надувается и краской наливается. И только тот начал, как грянуло.

Филолог на трибуне (с пафосом): ...Москва должна уподобиться легендарной птице Пеликан,  кровью своей груди питающей своих голодных птенцов....

Алексеев (звонит): Попрошу без аллегориев!

Оратор(пытаясь подступиться к теме с другого конца): Со всех  сторон до нашего сострадательного слуха доносятся стенания несчастных сирот, которые влачат...

Алексеев (звонит):.... И без меланхолиев!!

Оратор (собираясь с  мыслями):  Господа! Экономическая ситуация в процессе урбанизации такова, что социальный прогресс...

Алексеев (звонит)... И без конституциев!!!

Оратор (взрываясь): Но это черт знает, что такое!!!!

Алексеев (спокойно):  А  за непарламентарные выражения

лишаю вас слова. Следующий!

Болтунов в думе всегда много было, но тут, смотрю, призадумались.

...А сарай  после того заседания выстроили – три дня на это ушло..

 

От воли до боли...

 

А еще  было дело - вздумал купец почтенный Халатов дом на Яузе-реке выстроить для идеи благородной – призрения женщин легкого поведения, какими полна Москва была. А чтобы приличия соблюсти, да поблагопристойнее выразиться, в прошении на постройку так написать изволил: "дом для помещения вольных женщин под надзором полиции".

Долго ли,  коротко ли,  но получает он на прошение свое от  самого губернатора резолюцию: "Выяснить,  что понимает проситель под  "вольными  женщинами",  а  поелику выражение "вольные  женщины под надзором полиции" содержит некоторым образом критику порядков, в Российской империи существующих, то обязать его явиться для объяснений в жандармское управление".

Халатов нос повесил, не знает, что и делать. Хорошо, я здесь случился. Объясни, говорю, что при переписке ошиблись, одну букву  изменили  – не "вольных" читать надо, а "больных". Так и сделали.

И что  вы думаете – все тучи разогнали! И дом строить разрешили.  Да только так и не выстроили – проектировщик-то олух царя небесного попался, такого там наворотил...

 

В четырнадцатом годе осевшие

 

Перечитывал я как-то Чехова, Антона Павловича, и на следующие строчки наткнулся:  "Подъезжая к сей станции и любуясь в окно на природу, у меня слетела шляпа".

И вот что вспомнил. Был у меня ученик, Трубников Пашка, парень ушлый. Многими постройками имя свое прославил. И пошли к нему ученые – все просят разрешить им его, Пашки, биографию для всеобщего поучения напечатать. Я возьми и посоветуй:  разреши им,  дескать, пусть народ своих героев знает.

Только через полгода получаю от Павла книжонку, в коей  его биография,  самым  почтенным из тех ученых мужей написанная, напечатана.  Открываю и читаю: "... Участвовал в конкурсе  на здание  больницы в Иваново-Вознесенске,  получил I премию и построил ее к 1914 году, где и осел с тех пор".

Прости, друг Паша,  не по злобе,  по неразумению я тебе совет подал ученым мужам от архитектуры довериться ...

 

Судак наполовину

 

... А то еще в 1904 году определили в комиссию – нарушения строительного устава свидетельствовать в доме Егорова,  что в Пресненской части. Со мной еще участкового архитектора Основского Владимира Ниловича да пристава Пресненской части Романкевича назначили.  Только мы во двор, а Егоров на нас зверем – кому приятно, когда его проверять приходят!  Приставу напомнил,  что только накануне его  водкой поил и до такого состояния упоил,  что тот все сам себя собирался арестовать до вытрезвления. А Основскому так прямо и заявил – не человек ты вовсе, а судак мороженый.

Слово за слово – дошло дело до суда. Адвокатишка егоровский все доказывал, что судаком никто никого не называл. Дескать, Егоров сказал только про Основского, что тот, экспертом  по делу Егорова в свое время выступая,  ни на один вопрос ответить не мог и нем был, как рыба. А я и сам грешным делом замечал,  о чем Нилыча не спросишь, он только рот разевает, а иногда вроде как мычит. Надо думать, и суд сие заметил,  потому что, хотя слова о "судаке мороженом" доказаны были с несомненностью,  но штраф за оскорбление вполовину снизил против того, что обвинение просило.

Шел я домой и все думал – что же это такое суд нагородил?  Значит,  Основский  – мороженый судак наполовину? Или полный судак, но наполовину размороженный?

 

 

Счетчик посетителей по странам