"КОММУНАЛКАМ" - СМЕРТЬ И СЛАВА

  А.В. Рогачев

Опубликовано:  Квартира, дача, офис. 1999,N 20.

 


"Коммунальные койки" Прохоровской мануфактуры

 Писать о коммунальных квартирах сегодня модно. Причем большинство писаний состоят из злобных нападок на эти "пережитки социализма". Каких только грехов не приписывают квартирам, в которых на протяжении нескольких десятилетий жила значительная часть горожан нашей страны, а кое-кто живет и сегодня. И почти всегда система рассуждений маститых критиков основывается на трех основных положениях.

 Во-первых, коммунальные квартиры будто бы появились только после Великой Октябрьской социалистической революции (кто-то называет датой их рождения 1917, кто-то 1918, а кто-то - даже 1927 год). Вторая "аксиома" - их придумали большевики исключительно для того, чтобы ухудшить жилищные условия горожан. Наконец, третий тезис - жизнь в "коммуналках", если и была лучше каторги, то ненамного.

А для иллюстрации этих тезисов часто используют описанное в романе И. Ильфа и Е. Петрова квартирное сообщество с выразительным названием "Воронья слободка".

При большом внимании, которое уделяется проблеме общих квартир, кажется странным, что все названные положения подаются как непреложные истины. Никому даже в голову не пришло проверить их, тогда как даже поверхностный экскурс в историю показал бы полную несостоятельность "аксиом".

Скажем, для того, чтобы усомниться в навязываемой официальной пропагандой дате появления "коммуналок" (1917 или 1918 годы), достаточно взять с книжной полки томик А. Чехова, В. Дорошевича и т.п. И если вам попадется рассказ о быте интеллигенции, в нем, скорее всего, встретится упоминание о "жильцах".

 Комнаты жильцам сдавались во многих московских вроде бы отдельных квартирах, превращавшихся тем самым в самые настоящие "коммуналки". Простой расчет: годовое жалованье московского участкового архитектора (далеко не последнего лица в своей отрасли) составляло полторы тысячи рублей. Благоустроенная же квартира от трех до пяти комнат стоила около тысячи. А жить на что?

 А если в семье не оставалось мужчин-кормильцев? Отрывки из одного из многих аналогичных архивных дел: "Вдова губернского   инженера Вейденбаум ...с дочерью... пенсия в 333 рубля 33 копейки (в царской России назначали пенсии в одну треть, одну шестую или одну двенадцатую часть оклада, а потому эти самые 33 копейки встречаются часто) в год... Живет сдачей комнат... Из шести комнат квартиры сдает четыре".

 Ну, чем не "коммуналка"? Фактически - да, причем густонаселенная - на шесть комнат пять семей. Юридически - нет. Ведь квартира по-прежнему принадлежала вдове-инженерше, а остальные жильцы никаких прав на занимаемые комнаты не имели, если не считать договоренности с хозяйкой. Любое ее недовольство поведением жильцов могло привести к аннулированию договора, и последние тут же оказывались на улице.

 Но все-таки большинство хозяев держались за своих квартирантов, несмотря на явные неудобства сожительства нескольких семей в одной квартире. Жилец, занимавший, скажем, одну из пяти комнат квартиры платил ее владельцу отнюдь не одну пятую квартплаты, а заметно больше. Вспомним несчастную вдову губернского инженера - сдачей четырех комнат она наверняка окупала свою шестикомнатную квартиру, и еще кое-что оставалось на пропитание. Вдове, конечно, хорошо, но каково ее жильцам, совместно тащившим на шеях двух нахлебниц?

На первый взгляд терпение жильцов объяснить трудно. Ведь за ту явно завышенную плату, которую они вносили за комнату, где-нибудь подальше от центра Москвы вполне можно было снять отдельную квартиру, в две-три, а то и четыре комнаты. Но... без удобств. Вплоть до 1920-х годов водопроводом и канализацией были обеспечены лишь центральные районы Москвы, а окраины жили по старинке.

 Получалась интересная ситуация - решающее значение имела не "отдельность" квартиры, а уровень ее технического оснащения, благоустройство. Интеллигентная публика понимала это сто лет назад, а нынешние хулители "коммуналок" до сих пор этого в толк взять не могут.

 Помимо квартир, населенных полулегальными "жильцами", были и "коммуналки" в юридическом смысле, то есть квартиры, сдаваемые покомнатно самим домовладельцем. В окраинных районах Москвы такие квартиры составляли значительную часть всей жилплощади. Итак, коммунальные квартиры появились в Москве давным-давно, а после 1917 возникло лишь это название.

 Более того, в старой Москве комната в общей квартире считалась уже признаком некоторого достатка, и была доступна далеко не каждому. Многим трудящимся москвичам приходилось довольствоваться "коммунальными комнатами". В рабочих кварталах обитание в одной комнате трех, а то и четырех семей было вполне нормальным явлением. А были еще и, так сказать, "коммунальные койки"! На предприятиях со сменным производством двое сменщиков получали в казарме одну койку!

 В 1911 году московская городская дума обсуждала проект создания за Пресненской заставой "Первого поселка каморочно-коечных квартир", призванного облагодетельствовать город. В каких же условиях жили тысячи москвичей, если даже койка в каморке была для них недосягаемой мечтой! И уж конечно, благоустройство московского жилья за пределами центра оставляло желать много лучшего. Иначе говоря, все "удобства" находились во дворе или, в лучшем случае, в огромном коридоре.

 А самая страшная гримаса старой Москвы - подвалы, независимо от того, были ли они "отдельными" и "коммунальными". Не зря у многих старых домов подвалы или полуподвалы снабжены окнами, выходящими в глубокие приямки у стен. Попробуйте представить себе жизнь в комнате, за окном которой в лучшем случае видны ботинки прохожих, в худшем - стенка приямка.

 В Москве почти не было настоящих дворов-колодцев, которыми изобилуют центральные районы северной столицы. Большинство московских дворов были открыты хотя бы с одной стороны. Но для окон в подвальных приямках это не имело никакого значения - солнце туда не заглядывало ни при каких условиях. А частенько совсем рядом, в пяти -  десяти метрах во дворе благоухали выгребные или мусорные ямы. Несмотря на строительные правила, требовавшие отделывать их водонепроницаемой изоляцией, по большей части их стенки просто покрывали досками, через которые вся влага из ям беспрепятственно проходила в почву, заражая все вокруг.

 По утверждениям санитарных инспекторов, вяло и безуспешно боровшихся против подземного жилья, десять лет проживания в "отдельных" и "неотдельных" подвалах были равносильны смертному приговору. Ревматизм, кишечные инфекции исправно косили "подпольщиков". Но главным палачом была непобедимая чахотка.

 В довершение всех бед грянула мировая война. В Москве потянулись толпы беженцев. За два-три года население города выросло на четверть. Жилья, конечно, в военное время прибавиться не могло. Жилищный кризис обострился до предела, но его почти не замечали - теснота, грязь, отсутствие удобств считались для большинства москвичей в порядке вещей. В 1916 году не выдержал даже журнал "Зодчий", обычно чуравшийся социальных проблем. "Стоном стонет страна, задыхаясь в смрадном воздухе темного, грязного, неприютного жилья". О каких уж "отдельных" квартирах могла идти речь!

 Разгребать нагромождения "коммунальных" коек и каморок пришлось уже новой власти - Московскому совету. Уже в начале 1918 года началось подселение рабочих из подвалов, бараков и прочих смертоносных жилищ в благоустроенные квартиры. Новообразованные "коммуналки" стали для многих переселенцев не просто улучшением жилищных условий, но и настоящим спасением здоровья и жизни.

 Конечно, недавние обитатели трущоб не могли сразу освоиться в современных квартирах, неизбежны были и конфликты с потесненными квартировладельцами. Моральный климат в квартире теплел постепенно, иногда годами. Нормализация взаимоотношений во многом зависела от того, кто играл руководящую роль в новообразованном сообществе.

 Наиболее склочными были квартиры, где главенствовали "бывшие", старавшиеся выместить свою злобу на соседях. А те вредили своим обидчикам исподтишка, подливая керосина в соседскую кашу. Особенной изощренностью отличались пакости там, где тон задавали женщины. Самые злобные воспоминания о своих соседях принадлежат именно прекрасной половине рода человеческого. Причем степень этой злобности возрастала пропорционально возрасту фурии.

 А там, где верховенство принадлежало мужчинам – рабочим или новой технической интеллигенции, быстро устанавливалось местное самоуправление. Эта своеобразная "диктатура пролетариата" вырабатывала нормы квартирной справедливости, на основе которых решались возникающие проблемы. Словом, твердая мужская рука и ясный мужской ум (пусть иногда и туманившийся винными парами), устанавливали в большинстве московских "коммуналок" не только мирное сосуществование, но подчас и настоящие дружбу и сотрудничество. В таких квартирах делились с соседями не только скарбом и продуктами, но и радостями, и горем.

 И все-таки о квартирных склоках и неурядицах написано очень много. Чтобы дать этим писаниям надлежащую оценку, самое время переиначить народную мудрость - "скажи мне, что ты пишешь, и я скажу, кто ты".

 Воспоминания о своем житье в коммунальных квартирах оставляли, конечно, не все. Вряд ли металлург, простоявший смену у мартеновской печи, или машиностроитель, проработавший весь день на конвейере, придя домой, брался за перо только для того, чтобы изложить свои впечатления от соседей по квартире. Заниматься столь полезным делом могли лишь лица, обладавшие вполне определенными качествами.

 Во-первых, образованием, позволявшим свободно предаваться эпистолярным или мемуарным занятиям.

 Во-вторых, уверенностью в значимости собственной личности и горделивым сознанием того, что даже мелкие бытовые подробности их жизни будут иметь неоценимое значение для потомков.

 В-третьих - отсутствием других, более достойных, предметов для "научных" исследований, чем квартирные склоки. Настоящие ученые не тратили время для злопыхательств по поводу соседской керосинки. А если бы ссора с соседями произвела неизгладимое впечатление на большого поэта, он наверняка разоблачил бы их козни в блестящей поэме. Но поскольку среди шедевров русской литературы произведений о кухонных склоках не числится, становится очевидным, что большие поэты об этом не писали.

 А кто же тогда писал? Вы уже, наверное, узнали вырисовывающееся лицо автора заметок о "коммуналках". Да это же Васисуалий Лоханкин из пресловутой "Вороньей слободки" - гимназический недоучка, мелкий служащий, поэтесса третьей руки, доморощенный "ученый" или "философ". Каждая подобная личность именовалась "русским интеллигентом" и несла в себе сознание своего всемирно-исторического значения, а заодно и презрения ко всем окружающим. Особенно, если они этого значения не замечали.

 И главное - все эти писатели относились к числу обиженных хозяев квартир. Их недовольство и даже ярость вполне понятны, а судьба обреченных на смерть обитателей трущоб их, в сущности, мало трогала.

 Уместно сравнение со знаменитой катастрофой "Титаника", случившейся незадолго до того. От борта наполненного людьми тонущего корабля отошло несколько полупустых шлюпок. Их отвели от "Титаника" те, кто в заботах о спасении своей жизни забыл о жизнях других.

 При всем при том московские квартировладельцы совсем не были какими-то злодеями. Каждый из них мог сказать (и не раз произносил) много глубоко прочувствованных слов о горькой судьбе своих угнетенных братьев и даже отдать рубль-другой на очередных голодающих. А так как в огромной империи ежегодно голодал то один, то другой регион, то в течение жизни каждый из наших квартировладельцев отдавал голодающим огромную сумму - рублей аж пятьдесят. Конечно же, это были очень хорошие люди.

 Отплывая в полупустой шлюпке, каждый из них наверняка протянул бы остававшемуся на борту тонущего "Титаника" бедняге целую десятку! Но вот потесниться и дать погибающим медленной смертью людям место в "шлюпке", то есть в своей благоустроенной квартире, они согласиться не могли. Да и если по-честному, кто из нас самих способен отдать голому свою собственную рубашку? Кто впустил в свою квартиру валяющегося на улице бомжа? Тот, кто способен на это, пусть первый бросит камень в недовольных квартировладельцев.

 Но все-таки очень характерно, что те же самые люди совсем недавно охотно пускали в свою квартиру кучу жильцов, а теперь вдруг стали возмущаться подселением. Еще бы – прежние жильцы платили за занимаемые комнаты квартиросъемщику и были, так сказать, его приносящей доход "рабочей силой". Новоявленные новоселы же вносили плату домовому товариществу или государству. Так что поводов для обид у авторов мемуаров было более чем достаточно.

 Чего хочется обиженному? Конечно же, сочувствия окружающих. А оно впрямую зависит от тяжести нанесенной обиды. Тот, кто признавался в том, что впустил в квартиру семью из сырого подвала, скорее рисковал прослыть дурачком, чем дождаться соболезнований. Поэтому повествования о своих бедах облекались, как правило, в иную форму, например: "У меня отобрали комнату, и отдали ее семье хамов, чтобы они следили за мной и доносили куда следует". В таком блестящем изложении слито и подчеркивание собственного величия (приставлена целая семья шпионов), и жалоба на вооруженный грабеж, и жгучее клеймо для обидчиков. Как же не посочувствовать, не пролить совместных горьких слез!

 Так что если вам встретится очередной (старый или современный) мыслитель, издевающийся над "коммуналками", то, прежде чем брать на веру его излияния, присмотритесь к нему повнимательнее - а уж не из Васисуалиев ли Лоханкиных этот правдолюбец и правозащитник? А когда присмотритесь, наверняка махнете рукой и отойдете в сторону - жалко его, убогого. И потому стоит забыть кучу настроченных благоглупостей о "коммуналках" и помянуть их добрым словом. Коммунальные квартиры, придя на смену коммунальным подвалам, каморкам, койкам, сыграли огромную общественную роль. Именно они дали на практике почувствовать всем до единого (а не только избранным) москвичам, что они настоящие люди, достойные жить не в хлеву, а в настоящем жилье и пользоваться всеми городскими удобствами. Именно "коммуналки" 1920-х - 1950-х годов, а отнюдь не "отдельные", но без отопления, света, воды и канализации хибары окраин дореволюционной Москвы, стали предтечами современных квартир. И сегодня, отыграв свою великую роль, "коммуналки" должны уйти в историю со вполне заслуженной славой и почетом.

Счетчик посетителей по странам