Французские штучки на Мясницкой

Les plaisanteries francaises de Le Corbusier a Myasnitskaya

А.В. Рогачев

Опубликовано: Квартира, дача, офис, 1999, N 127.

Здание Наркомлегпрома. Арх. Ле Корбюзье. 1936
 

 

     В 1929 году в Москве на Мясницкой улице началась большая стройка. На месте снесенной церкви Николы в Мясниках стало подниматься грандиозное административное здание. Многое в Москве переменилось,  пока шло его сооружение. Сменила название улица, она стала улицей Кирова, сменился и хозяин еще недостроенного дома, а он все строился и строился. Лишь в 1936 году в сотнях его кабинетов разместились служащие.

     А вслед затем дом стал одной из достопримечательностей города. Многое в нем было новым для Москвы того времени – и размеры, и внешний вид. Но главное, что привлекало к нему внимание - громкое имя автора проекта.  Спроектировал-то дом никто иной, как сам Ле Корбюзье!

     Взявший себе этот псевдоним Шарль Эдуард Жаннере, швейцарец по происхождению, постоянно жил и работал во Франции, прочно заняв место в когорте самых известных зодчих ХХ века. И в большей мере, чем его постройки, способствовали известности Корбюзье его теоретические работы.

     В 1920 году  он основал журнал "Esprit nouveau" (Новый дух) И начал,  как повелось,  с критики, причем достаточно резкой. В своих статьях он буквально разносил академическое зодчество и подражания старым стилям, а взамен провозглашал "эру машинизма" в архитектуре.< Согласно его воззрениям, архитектурное произведение должно было представлять собой своеобразную машину для жилья и целиком основываться на свойствах новых строительных материалов и конструкций. Свою концепцию Ле Корбюзье оформил в виде своеобразных заповедей - "пяти тезисов современной архитектуры". Дом на Мясницкой оказался первой его крупной работой, да так и остался в числе самых больших построек зодчего.

      Вообще в  1920-х - 1930-х годах в Москве работало много иностранных архитекторов, причем отнюдь не  второстепенных. Объяснялось это просто - на фоне кризиса, поразившего капиталистический мир, грандиозный размах реконструкции советской столицы привлекал внимание всего мира. Конечно, в Москве были и свои зодчие, тот же Корбюзье признавал,  что многому его  научила знаменитая тройка братьев Весниных. И право на постройку маститым  иностранцам  приходилось завоевывать  в конкурсной борьбе со своими советскими коллегами.

     Так произошло и с Корбюзье. В 1928 году в связи с бурным развитием торговой кооперации,  ее головной организации Центросоюзу потребовалось новое большое помещение. Один за другим прошли два конкурса, победу в которых одержали Б.М. Великовский и В.М. Волков. Однако лучшим оказался заказной проект Корбюзье, которому и решено было поручить строительство.

     Понятно, что сам автор проекта,  работавший во Франции, не мог руководить разработкой детальных  чертежей  и строительством здания в Москве, куда он приезжал лишь изредка. Не годился для этого и соавтор Ле Корбюзье - его двоюродный брат П.Жаннере. Требовался советский зодчий, который мог бы, досконально вникнув в замыслы именитого француза, воплотить их в жизнь. Роль полномочного представителя автора и руководителя архитектурного осуществления проекта досталась Николаю Джемсовичу Колли . Потомок обрусевших шотландцев (отсюда его экзотическое отчество, которое обычно заменялось более привычным Яковлевичем) был уже достаточно опытным зодчим. В декабре 1928 года его командировали в Париж, где в мастерской Корбюзье отрабатывался окончательный вариант проекта,  и вплоть до окончания строительства в 1936 году Колли пришлось изобретать способы претворения в жизнь грандиозных замыслов.

     Удавалось это далеко не всегда.  Так, например, оставив без внимания особенности холодного московского климата, Корбюзье запроектировал невиданную до того отопительную  систему. Между двумя стеклянными поверхностями, образующими стену главного корпуса,  должен был  продуваться хорошо  нагретый воздух.  Достоинства  идеи очевидны - не нужны громоздкие и безобразные отопительные батареи,  летом система могла обеспечить кондиционирование.

     Недостатки были не столь  очевидны, но гораздо более серьезны. Во-первых, достижение герметичности стен, состоящих из тысяч стекол со сложным переплетом было для того времени делом практически неосуществимым. А главное - зодчий не удосужился прикинуть, сколько тепла излучалось бы  через стекло - единственную преграду между потоком теплого воздуха и крепким московским морозцем.

     Так что отапливать здание решено было (к немалой обиде Корбюзье) по традиционной схеме. Но и это не привело к хорошему результату - огромные, но глухие, без форточек окна не могли обеспечить наилучший микроклимат помещений. Все же и с банальным отоплением дом получился необычным, со множеством разных странностей.

     Первая из них, сразу бросившаяся в глаза москвичам - на улицу Кирова дом выходил своим задним фасадом! Конечно, и этот последний был на редкость эффектен - огромная стеклянная плоскость главного корпуса, окаймленного глухими поверхностями боковых крыльев. Однако стоило войти во двор,  как становилось ясно, что именно сюда повернул лицом свое детище французский зодчий. Здесь располагался и главный вход.

Главный фасад здания Наркомлегпрома (ЦСУ СССР)
 

     Объяснялась эта странность просто - обширная  асфальтовая площадка  перед  входом была отнюдь не двором, а частью будущей городской магистрали - Новокировского  проспекта.      Идея его созрела задолго до принятия Генерального плана реконструкции Москвы 1935 года. Извилистая и узкая улица Кирова  уже в те далекие времена стала слишком тесной для нормальной связи центра с оживленной площадью трех вокзалов. Но расширять улицу, обстроенную с обеих сторон капитальными домами,  было бы слишком дорого.  Зато к северу от нее,  вдоль Уланского  переулка и Домниковки располагались обширные дворы,  застроенные в основном всякой мелочью.  Отсюда вытекало естественное решение - оставив в покое улицу Кирова, проложить параллельно ей новый проспект, который должен был оттянуть на себя мощные транспортные потоки.

     Первым домом, вышедшим своим главным фасадом на еще не существовавшую магистраль, и стал дом Центросоюза. Но лишь в 1980-х годах после сноса нескольких маленьких домов, москвичи с удивлением обнаружили готовый участок проспекта, соединившего Тургеневскую площадь с Садовой Спасской улицей.

     Со стороны улицы Кирова здание выглядит спланированным по всем классическим канонам  -  строгая симметрия,  четкие грани, прямые углы. Но иллюзия симметрии рушится почти сразу же - стоит лишь обойти вокруг здания.  Фасад,  выходящий на Новокировский проспект, подчеркнуто, даже вопиюще асимметричен.  Именно с северной стороны наиболее отчетливо читается хитрый замысел зодчего, который задумал план здания в виде сильно растянутой по горизонтали буквы "Н". Но Корбюзье не был бы самим собой, если бы ограничился этим достаточно традиционным планом. Нет, западную ножку буквы он вытянул, насколько позволяла форма участка, а восточную, наоборот, укоротил до предела. Вдобавок между ними он опять-таки подчеркнуто< асимметрично вставил объем конференц-зала. Видимо, именно этот объем замышлялся как главный элемент всего комплекса,  как его ударный акцент. Приземистый, массивный, с небольшими окнами, он резко выделяется своей зрительной тяжестью, даже грубостью на фоне легкой, почти невесомой стеклянной стены главного корпуса – перекладины буквы "Н".

     Асимметрией дело не исчерпывается.  Очередной фокус лукавого француза можно  заметить при  внимательном  изучении плана здания. Ножки буквы "Н", в натуре кажущиеся поставленными строго перпендикулярно ее перекладине,  на деле оказываются довольно сильно повернутыми под каким-то случайным (а может,  и тщательно подобранным) углом навстречу друг другу!

Зачем это сделано, понять трудно. Возможно, такую конфигурацию плана продиктовало стремление наиболее  полно  использовать форму отведенного под застройку участка. Но, скорее всего, зодчий опять-таки решил пооригинальничать.

     Удачная находка зодчих - облицовка фасадов, для которой использовали армянский розово-фиолетовый туф. Шершавая и вместе с тем нежная поверхность натурального камня придает боковым стенам теплый, уютный вид и эффектно контрастирует с холодной  прозрачной  поверхностью огромной стеклянной стены главного корпуса.

     Над входом нависает массивный полукруглый выступ,  поддерживаемый жиденькими колоннами. А сразу за входными дверями открывается главный вестибюль.  Он расположен в том самом приставном объеме со стороны Новокировского проспекта,  непосредственно под конференц-залом. Первое впечатление от вестибюля оказывается неожиданным. Это огромное помещение больше напоминает заводской цех, чем вестибюль солидного ведомства. Высокие, тонкие столбы (назвать их колоннами просто язык не поворачивается) поддерживает чудовищно высокий потолок, отчего интерьер вестибюля прибретает в общем-то несвойственную этому виду помещений вертикальную устремленность. Где-то под потолком извиваются ленты главных пандусов, а прямо перед оказывается широкая, но короткая лестница, ведущая из вестибюля в основной корпус.


Главный вестибюль здания Наркомлегпрома  

     Лифты из вестибюля никак не  просматриваются и  бедные новички, которым требовалось попасть на верхние этажи, робко тыкались во все углы в поисках средств подъема. Зато найдя, оставались  довольны,  ибо здешние подъемные механизмы – еще одна диковинка.  В доме Центросоюза установлены лифты непрерывного действия, именовавшиеся "Патерностером", что вызывает некоторое удивление - ведь "патер ностер" по латыни означает "отче наш". Кстати, в Москве эти самые "патерностеры" установлены еще в двух зданиях - Наркомзема (Садовая Спасская улица, 11-13) и ВЭИ (Красноказарменная, 13).  А вот в детище Корбюзье эти редкие для нашего города подъемники не работают, к сожалению, уже несколько лет, потому и повествование о них пришлось вести в прошедшем времени.

 Но что там  лифты! Даже обычные лестницы непоседливый француз умудрился изменить до неузнаваемости. Он ликвидировал привычные ступени,превратив лестницы в наклонные плоскости - пандусы. Чтобы поднимающиеся не скользили, крутизну наклона пандусов пришлось резко уменьшить, сделать их более пологими. Из-за этого они  заняли  в здании гораздо большую площадь, чем лестницы такой же ширины. Это вполне можно было пережить, если бы пандусы принесли какое-либо удобство подъема. К сожалению, этого не произошло. Изогнутые в плане в виде вытянутых подков наклонные плоскости остаются пугалом для женщин в туфлях на высоких каблуках. У внутренней кромки поворота уклон пандусов становится угрожающим.  Сколько прекрасных туфель испорчено здесь, сколько женских слез пролито!


Пандус. Вид сверху  

     Так в чем же смысл устройства пандусов?  Честно говоря, обнаружить его трудно, и единственным разумным объяснением сего странного решения архитектора остается его неуемное желание быть оригинальным везде и во всем.  Стремление в целом похвальное, но, как видно из вышеизложенного, не всегда идущее на пользу человечеству.

     В конце концов не пошла на пользу и еще одна вроде  бы плодотворная  идея Корбюзье - возможность гибкой планировки. Главный корпус дома и его крылья держатся на бетонном каркасе, а освобожденные от тяжести перекрытий внутренние перегородки предполагалось перемещать по необходимости. Но пользоваться такой возможностью приходится крайне редко,  зато несогласованность конструкций каркаса и перегородок привела  к тому, что  войдя в какой-нибудь кабинет,  можно натолкнуться на стоящий в самой его середине массивный бетонный столб.

     Вот такой дом, один из самых необычных в Москве, заказал себе Центросоюз. Но, пока шло строительство, акценты советской экономики сместились, и потерявший былое значение заказчик удовольствовался перестроенным домом на углу проезда Серова и Маросейки. Творение же Корбюзье перешло во владение Наркомата легкой промышленности. Под именем "дома Наркомлегпрома " здание и вошло в историю архитектуры. А в 1959 году в нем разместилось Центральное статистическое управление СССР, и ныне оно более известно, как дом ЦСУ.

Примерно в то же время в облике  здания произошло существенное и довольно странно звучащее изменение - у него появился первый этаж!  Дело в том, что первоначально дом был приподнят над землей на ножках-столбах. Свободное пространство под ним открывало зрительную связь улицы Кирова и Новокировского проспекта, а заодно служило и удобной стоянкой для машин. Но аппарат ЦСУ рос, ему требовались новые помещения, ради которых и исказили эффектный замысел зодчего, застроив пространство между ножками. Сегодня, когда в центре Москвы места  для стоянки машины найти почти невозможно, об этом можно только пожалеть.

Счетчик посетителей по странам