Потолок из досок, дверь скрипучая...

А.В. Рогачев

Опубликовано: Квартира, дача, офис. 2002, № 153


 

    Знаете ли вы,  какой тип жилого дома был наиболее распространен в Москве сто лет назад?

    – Коттедж на одну семью? Нет.

    – Многоэтажный и многоквартирный дом? Опять не угадали.

Более 60 процентов московского жилья составляли деревянные двухэтажные хибарки на 4–6 квартирок.  Именно в них обитало три четверти  населения города.

   Многоквартирные дома специальной постройки стали быстро размножаться в Москве с середины XIX столетия, когда возник спрос на недорогое, но приличное отдельное жилье. Довольно быстро устоялась и их планировка – так называемая секционная, с лестничной клеткой в середине и расположенными по обе стороны от нее квартирами. Для многоэтажных (более трех этажей) домов она действительно была наиболее подходящей. Но, как ни странно, ее же принялись использовать и для маленьких двухэтажных хибарок (деревянные дома в три этажа и выше строить запрещалось законом).

     Между тем небольшие размеры подобных сооружений открывали широчайший простор для более изящных планировочных решений. Например, четыре двухуровневых квартиры, каждая со своим входом. Или наружные лестницы в каждую из квартир второго этажа. Получился бы этакий "таунхаус" XIX столетия.

Но строители хибарок гнались вовсе не за удобством. Их целями были максимальные дешевизна и простота. А она, как известно, иногда бывает хуже воровства. Именно эта самая простота приводила к полной невозможности оснастить деревянные хибарки набором элементарных городских удобств.

     – Электричество? Полноте, о чем вы говорите!

     – Водопровод, канализация? Грешно смеяться над бедными людьми!

     Несмотря на эти вопиющие недостатки даже в начале ХХ века, когда вопросы городского благоустройства были подняты (в теории) на достаточную высоту, деревянные и полудеревянные домики в два этажа продолжали размножаться заметно быстрее, чем капитальные каменные сооружения. Так, за три недели 1913 года – с 6 по 28 февраля (здесь и далее даты даны по юлианскому календарю) городская управа выдала разрешения на строительство 66 кирпичных, 71 деревянного и десятка смешанных строений. Как ни крути, а Москва явно не спешила становиться Каменной. И это происходило в знаменитом 1913, самом благополучном, самом изобильном за всю историю империи.

     Целые городские районы, в основном, конечно, окраины, затягивались сплошным пятном хлипкой, недолговечной полудеревенской застройки. Появились даже архитекторы-специалисты по таким трущобным домам.

     Типичная и весьма колоритная фигура из этой славной когорты – Николай Викторович Ашак, сын рядового военного музыканта, осиротевший 6 лет от роду. Окончив Строгановское училище с дипломом "ученого рисовальщика", некоторое время преподавал рисование в различных учебных заведениях. Но рисование (наряду с чистописанием и пением) всегда относилось к числу наиболее презираемых школьных дисциплин, соответственным было и отношение к "педагогам-художникам". У Ашака хватило решимости перенести свои занятия в другую сферу – туда, где крутились приличные денежки. Он взялся за составление и утверждение в городской управе чертежей маленьких деревянных домишек.

     Понятие проектирования по отношению к ним неприменимо – ведь речь шла о примитивнейших, постоянно повторяющихся конструкциях, и от составляемых чертежей требовалось только соответствие установленным формальным требованиям. Так что для этого дела хватало даже убогого образования учителя рисования. За свои услуги Ашак брал, конечно, меньше профессиональных архитекторов, а потому быстро приобрел популярность у мелких застройщиков Серпуховской части – одной из самых бедных и безобразных в Москве.

     На протяжении многих лет Николай Викторович исправно появлялся в Строительном отделе городской управы с папочками чертежей и аккуратно написанными прошениями о выдаче разрешений на строительство. Производительность "зодчего" была поразительна. Так, за лето 1911 года он выполнил чертежи 13 сооружений, а за одну лишь неделю сентября умудрился получить 3 разрешения на 6 построек!

     Даже с учетом того, что за подобное "проектирование" платили не слишком щедро, высокие темпы работы "педагога-художника" обеспечивали безбедное существование, и в 1912 году жалкий сирота сам стал домовладельцем, соорудив на Серпуховском валу по своему проекту жилой дом, конечно же, деревянный, и именно того типа, на котором уже успел набить руку. Для самого себя Ашак особо постарался и выстроил дом в целых три этажа, несмотря на строжайшее запрещение.

     С лучшей стороны проявилась ашаковская расторопность и в вопросе прибыльной эксплуатации недвижимости. Так, в две трехкомнатных квартиры третьего этажа Ашак умудрился напихать по 100 человек! То, что в случае пожара спасаться беднягам пришлось бы по единственной узкой деревянной лестнице, домовладельца, похоже, не слишком тревожило.

     А задуматься-то стоило. Вплоть до начала ХХ века огонь оставался настоящим бичом Москвы – во многом благодаря именно хибаркам. Страшная скорость распространения пламени в высушенных временем деревянных помещениях, дикая теснота, отсутствие запасных путей эвакуации и водопровода не только не оставляли шансов на тушение пожара, но и сводило к минимуму шансы на спасение обитателей.

     Парадоксальный факт – относительно небольшие пожары в малюсеньких хибарках губили во много раз больше жизней, чем огненные катастрофы в огромных театрах, гостиницах, универмагах. Практически ежемесячно происходили пожары с многочисленными человеческими жертвами.

     Например, в начале третьего ночи 21 марта 1885 года загорелся двухэтажный деревянный дом дворянина Хоткевича на Большой Грузинской улице. Одну из квартир первого этажа занимало семейство Орловых, вторую – башмачное заведение Надежина, где обитали он сам с женой и дочерью и 11 его мастеровых. Из этого населения погибли всего 2 человека. Зато со второго этажа, где проживал отставной поручик Глебов с семьей и прислугой (всего 6 человек) и работала белошвейная мастерская (владелица и 13 работниц), не удалось выбраться никому.

     Положение дел практически не изменилось и в последующие десятилетия. Около часа ночи 10 февраля 1911 года с каланчи Сущевской части узрели на севере далекое зарево. Связались по телефону с полицейским постом в Бутырках, откуда сообщили, что все спокойно. Видимо, бравый городовой спал на дежурстве и не замечал, что творится у него под носом. Лишь через 10 минут он заметил разгоревшийся пожар и по телефону вызвал пожарных. Еще столько же ушло на дорогу, так что к моменту прибытия огнеборцев все было кончено. Деревянный двухэтажный дом Музалеева в Петровско-Разумовском проезде догорал. В шести его квартирах обитало более 100 человек, в основном рабочие и ремесленники. Так как пожар начался в нижней части лестницы, спасаться пришлось через окна. Сделать это успели не все, и в злосчастном доме сгорели 6 человек.

     Странно, но даже такие ужасные случаи воспринимались москвичами спокойно – подумаешь, дом сгорел. Не он первый, не он последний. При таком отношении рассчитывать на повышение качества жилищного фонда не приходилось. А редкие попытки отдельных светлых личностей хоть как-то улучшить конструкцию прселовутых хибарок приводили порой к весьма странным результатам.

     Так, в 1907 некий И.А. Яншин затеял на своем участке, расположенном на углу Малой Грузинской улицы и Грузинского вала, сооружение нового дома. Согласно проекту, дом планировался деревянным и всего в два этажа, так как более высокие деревянные сооружение действовавшими строительными правилами не допускались.

     Проект без особых приключений утвердил Строительный отдел городской управы. Настала пора строительства. Первым делом домовладелец самовольно измененил проект – конечно же, в сторону "улучшения". Так как дом стоял на углу, то он имел два парадных уличных фасада и два дворовых, внутренних. Для того, чтобы поднять представительность, а с ней и доходность дома, Яншин решил выложить уличные фасады из кирпича, а  дворовые оставить деревянными. О том, как поведет себя подобная конструкция под нагрузкой, он, понятно, не задумывался. Тут бы вмешаться архитектору, который согласно действовавшим законом должен был "наблюдать" за возведением любого московского сооружения – вплоть до помойной ямы. Но Яншин твердо верил в свои способности и взялся за наблюдение самолично.

     Стены выросли быстро, и уже в конце июня приступили к устройству крыши. Угловой дом представлял собой в плане неправильный четырехугольник, и чердачные балки нужно было укладывать разной длины. Чтобы избежать закупки длинных бревен и обойтись дешевым коротьем, Яншин решил водрузить поперек дома одну металлическую балку, на которую потом и опереть короткие продольные прогоны.

     Сказано – сделано. Тяжелый стальной двутавр улегся одним концом на кирпичный передний фасад, а другим – на хлипкую дворовую деревянную стенку. Закреплять лежащую горизонтально балку посчитали излишним. Однако в таком положении она оставалась недолго. Через несколько дней ее нагрузили чердачными прогонами, а над ними начали возведение конструкций крыши. Всю эту тяжесть балка передавала на две опорные стены, которые в зависимости от материала изготовления повели себя по-разному: легкая деревянная осела, выгнулась, в кирпичной же особых изменений не произошло. Конец балки, опирающийся на заднюю стену, опустился вниз. В положении балки образовался наклон – небольшой, но достаточный для того, чтобы при сотрясениях балка потихоньку поползла в сторону двора. Сам за собой "наблюдающий" Яншин этого, конечно, не заметил.

     25 июня 1907 года конец тяжелой металлической балки сорвался с кирпичной стены. Вместе с балкой рухнули конструкции чердака и крыши. Все это добро полетело вниз, разнеся вдребезги перекрытие первого этажа. От удара повалилась и задняя деревянная стена. В несколько секунд от почти готового дома остались неряшливые руины.    В доме работало 5 человек, и все в той или иной степени были задеты падавшими обломками. Погибших, к счастью, не оказалось, но двое рабочих пострадали серьезно, а один из них получил тяжелую травму головы.

     В видавшей виды Москве на эту катастрофу не обратили никакого внимания. Изучение причин аварии особых затруднений не вызвало – сугубая "гениальность" технических решений Яншина стала очевидной после беглого осмотра места происшествия. От судебного преследования застройщик сумел отделаться, выдав пострадавшим приличную сумму на лечение и уплатив штраф за нарушение строительных правил.

     Подобные случаи отнюдь не способствовали внедрению прогрессивных технологий и материалов в мелкую московскую застройку, обеспечению ее городскими удобствами. И все шло по-старому – десятилетие за десятилетием.

Лишь в двадцатых годах ХХ века, когда Советская власть всерьез взялась за наведение порядка в городе, подвели итоги массового строительства предшествующего столетия. Они оказались печальными.       На городских окраинах – на Бутырках, в Дорогомилове, Марьиной Роще, Сокольниках, Преображенке двухэтажные деревянные и полудеревянные дома являлись вообще единственным типом жилья. В средней полосе, сразу за Садовым кольцом они составляли значительное большинство. И даже в центре, среди многоэтажных зданий то там, то сям виднелись покосившиеся деревянные стены. Сгоряча показалось, что покончить с "тяжким наследием прошлого" будет несложно. Но каждая клетушка московских трущоб оказалась набитой жильцами, которых нужно было куда-то пристроить. И уничтожение примитивных, но многочисленных домишек растянулось почти на полвека. Последние массивы пресловутых хибарок исчезли с карты города в 70-х годах – всего лишь лет тридцать назад.

 

 

Счетчик посетителей по странам