Трагедии Московских домов

А.В. Рогачев

Опубликовано: Квартира, дача, офис. 1999, NN 30, 35, 74, 83.


          Часть первая.  Когда разваливаются стены...

 

     Судьбы домов часто бывают похожими на судьбы людей, и также, как судьбы людей сильно различны между собой. Одни живут долго, медленно ветшая и умирают "естественной смертью" после полного износа своих конструкций. Подобно людям, множество домов гибнет на войне - от пожаров, обстрелов, бомбардировок. И так же, как и людей, многие здания подстерегает трагическая и нелепая гибель - от несчастного случая, катастрофы, преступления.

Особое место среди этих последних занимают дома, погибшие "в младенчестве", то есть разрушившиеся еще в процессе своего строительства в результате строительных катастроф. Историки Москвы, как правило, обходят эти трагедии полным молчанием. А рассказ о них может послужить хорошим назиданиемкак современникам, так и потомству, не говоря уж о том, что некоторые катастрофы оказали заметное влияние на московское строительство и жизнь города в целом.

Как правило, строительные катастрофы происходили не из-за одной причины, а в результате совместного действия нескольких неблагоприятных обстоятельств. Вполне понятно поэтому, что "эпохи катастроф" в московском зодчестве совпадали со временем резких изменений в строительном деле, с появлением новых строительных материалов и технологий. Такой перестройкой было начало перехода от деревянного к каменному строительству, пришедшееся на XIV-XV века. Очень долго каменные постройки в Москве были очень редки. Благодаря их небольшим размерам и примитивному устройству никаких особенных аварий на стройках не происходило, по крайней мере сведений о них нет.

Впервые летописи отметили строительную катастрофу, когда московские строители взялись за сооружение по-настоящему крупного здания - Успенского собора в Московском Кремле. Работы начались в 1472 году, а в 1474 кладку довели доверху. Но вот тут-то и рухнула северная стена собора. Вызванные в качестве экспертов псковские каменщики быстро нашли основную причину - " неклеевитость " известкового раствора. Но, вероятно, здание все же бы удалось достроить,  если бы ряд других факторов - примитивная технология возведения стен (каменная кладка по бокам, в середине - бутовый камень,  заливаемый раствором) и устройство лестницы в толще упавшей стены.

     А непосредственной  причиной обвала стал  редкий для Москвы "трус", то есть землетрясение. Но докатывающиеся до нашей столицы отголоски далеких подвижек земной коры бывают очень слабыми.  И если даже от них собор все-таки  рухнул, значит, постройка его действительно была безобразной, и случившуюся катастрофу следует считать великим счастьем. Представьте себе, сколь тяжкой бедой для всей России стал бы обвал главного храма страны, случись он несколько лет спустя, во  время одного из многочисленных торжественных богослужений, в присутствии всех властей.

     А так последствия падения стены оказались скорее  благотворными. Иван III, разуверившись в способностях московских зодчих, вызвал на помощь итальянцев, которые в течение ближайших десятилетий и выстроили почти все основные сооружения Кремля, а заодно передали москвичам свой богатейший опыт лучших в Европе строителей.

Каменное строительство - дело тяжелое, но тонкое, требующее опыта и расчета. В течение последующих веков в Москве не раз проседала кладка или падали неровно выложенные стены. Особенно сложно было выкладывать своды, а потому  типичным явлением были их обвалы сразу после раскружаливания, то есть снятия деревянных подпор из-под готового свода.

     Очередной всплеск таких  печальных событий совпал  со строительным бумом, последовавшим за московским пожаром 1812 года. Наибольшую известность получило падение купола отстраивавшейся церкви Сергия в Рогожской, случившееся в 1817 году. Один из работавших под куполом каменщиков оказался на краю зоны обвала и его отправили в больницу с тяжелыми ушибами и переломами. То, что осталось от второго, обнаружили лишь на вторые сутки, разобрав каменную груду почти до конца. Похоже, что именно этот обвал впервые в Москве обозначил вопрос об ответственностипроектировщиков за качество построек. В порыве праведного гнева генерал-губернатор вызвал архитектора И.Н. Лизогубова и без долгих разговоров приказал посадить его под замок. Правда, уже через два дня зодчего выпустили. Наказанием ему стал лишь строгий выговор.

Так выглядела церковь Сергия в Рогожской слободе в конце XIX века
 

     Но все эти случаи были пустяками в сравнении с тем, что ожидало Москву спустя полвека, когда начался переход от одно-двухэтажных домишек к многоэтажным громадам. Возникли новые типы зданий - универмаги, вокзалы, музеи.  В арсенале строительных  материалов прочное место заняли железобетон и сталь, а инженерные сети превратили обычный жилой  дом в часть единого городского организма. К сожалению, московские зодчие оказались не готовыми к веяниям прогресса. Но не по своей вине. Буквально накануне охватившего Москву строительного бума,  в 1865 году, было ликвидировано Московское Дворцовое  архитектурное училище (МДАУ), продолжавшее славные традиции архитекторских команд Д.В. Ухтомского и М.Ф. Казакова. На свою беду училище занимало часть здания Сената в Кремле. Созданные в ходе реформ новые судебные органы потребовали помещений. И тогда, чтобы освободить здание для судейских крючкотворов, царское правительство закрыло МДАУ. Вместо него организовали архитектурное отделение при находившемся в ведении Московского художественного общества Училище живописи и ваяния, а к его названию прибавили "и зодчества".

     В то время еще не сформировался корпус инженеров-строителей,  призванных брать на себя решение технических вопросов, а потому встававшие перед зодчими второй половины XIX века проблемы настойчиво требовали от архитектора высочайшей технической грамотности. Но студентов Училища учили рисовать головки и торсы, а на старших курсах  - проектировать надуманные здания вроде "великокняжеского дворца на юге" или "роскошного казино на морском берегу". Выполнение подобных заданий сводилось к разработке обильного декора в "стилях".

 Тогда это казалось совсем не страшным. Подумаешь, вместо одной школы открыли другую. Правда,  прежняя была государственной и имела права высшего учебного заведения, а новая - частная и даже до среднего не дотягивает,  но архитекторов-то она выпускает.  Вся тяжесть последствий  разгрома МДАУ стала ясна лишь спустя два-три десятка лет, когда недостаток квалифицированных кадров усугубился возросшей пропорционально масштабам зданий алчностью домохозяев и строительных подрядчиков, стремившихся сэкономить даже там, где экономить было никак нельзя.

     Сложился некий "треугольник",  включавший  заказчика-домовладельца,  архитектора-автора проекта, и подрядчика-строителя. У каждого были свои интересы,  а установленных норм,  регулирующих их отношения, не существовало. Правда, закон предусматривал обязательное наблюдение за строительством специалистом,  "имевшим на то законное право".  Но что конкретно мог предпринять заметивший нарушения наблюдатель против неподчиненного ему подрядчика и тем более домохозяина, от которого сам зависел в финансовом отношении?

     Пока два этажа были для Москвы пределом сложности, противоречия оставались втуне. Но рост московских домов вверх в сочетании с разгоном МДАУ дал убийственные результаты. И посыпалось...

     Первый, пока тихий, "звоночек" прозвонил как раз в 1864 году. За два  года до этого почтенный московский купец Д.С. Лепешкин решил построить церковь Тихона Задонского на Майском просеке в Сокольниках. Деревянный храм, похожий на круглый балаган, спроектировал опытный П.П. Зыков, называемый также Зыковым 1-м, в отличие от своего сына, также П.П.Зыкова и также архитектора. Отстроили храм быстро. А через некоторое время на молящихся посыпалась штукатурка и дранка, затем начали падать доски потолка. Церковь пришлось закрыть. Поиски виноватых превратились в газетную склоку, в ходе которой выяснялись интересные вещи. Строя церковь, Лепешкин, по меткому выражению В.Гюго, "покупал себе царствия небесного на один грош". затея эта была для него, в сущности, некоей сделкой со всевышним. И московский купец остался верен себе - он объегорил господа на строительных материалах. "На строительство пошел дешевый сырой лес", - справедливо обвинял купца П.П.Зыков.

     "А куда смотрел архитектор?" - не менее справедливо парировал Лепешкин, упоминая кстати о тысяче рублей, полученных Зыковым за надзор. Последний получение денег признал, но не за надзор, а за изготовление каких-то шаблонов, прибавив при этом, что на стройке единолично распоряжался заказчик. В общем, длительная полемика не определила ни правых, ни виноватых, зато основательно подмочила репутацию обоих спорщиков. А церковь? Она протянула до 1875 года, когда окончательно сгнила.  В следующем году на ее месте выстроили новую, дошедшую до наших дней (по проекту И.Семенова)

     Но никто так и не заметил, что строительство маленькой церковки на окраине поставило очень важные вопросы, так и оставшиеся без ответа. Благодушие привело к очередному обвалу, случившемуся спустя десять лет и повлекшему на этот раз тяжелейшие последствия.

Государственный универсальный магазин (ГУМ) известен всем. Но мало кто обращал внимание на его визави - четырехэтажный домик, стоящий на углу Никольской и Ветошного переулка (проезда Сапунова). Дом производит впечатление собранного из отдельных частей - по-разному оформленные фрагменты стен, разномастные  окна. И в самом деле, он представляет собой настоящее лоскутное одеяло. Не в добрый час посетила его владельца С.И.Алексеева идея надстроить над старыми постройками в два-три этажа еще два, а то и  три. Бравый зодчий Н.И.Финисов составил проект. На бумаге-то все было гладко...

     Ветхие стены не выдержали  тяжести новой кладки, они проседали и трескались. Одна из них подалась и выпятилась в переулок этаким брюхом. Московские зеваки стали свидетелем уникального зрелища. Несколько десятков рабочих, охватив канатом выпущенную стену и кряхтя "Эй,ухнем", пытались затащить ее на место. Как ни странно, это удалось.  Но тут же расселся свежевыложенный свод. Затем затеявшие перестройку соседи обнаружили, что не могут сломать свой собственный брандмауэр - предприимчивый  Алексеев использовал его как опору для перекрытий. Полицейские протоколы, разбирательства,  предупреждения... Наконец, забил тревогу строительный надзор - Строительное отделение губернского правления потребовало прекратить работы.

     Но домовладелец не испугался. А последовавшие затем события  можно рассматривать как образец вопиющей халатности и недомыслия, приведших в конце концов к трагедии.  Чтобы не таскать вниз строительный мусор, его сваливали в одной из комнат второго этажа - потом спустим все во двор. Головотяпство, зато экономия. Перекрытие не выдерживает тяжести мусора - подопрем его бревном,  без всяких креплений.  Авось пронесет и сейчас. Подрядчик опять-таки из экономиии оставляет рабочих ночевать в строящемся доме - зачем же простаивать без дела готовым комнатам нижнего этажа? И в конце концов сразу тридцать (!) человек загоняется на ночлег именно в комнату с подпоркой!

     В ночь на первое мая 1872 года в  тесноте и темноте кто-то выбил бревно. Потолок провалился,  и лежавшие на нем тонны битых кирпичей обрушилась на спящих. Огромную братскую могилу пожарные раскапывали два дня. Счастьем можно назвать то, что погибших оказалось только пятеро. Еще семеро получили увечья.

Через четыре месяца под обвалившейся стеной погиб  очередной каменщик. Затем упали леса с малярами. Еще один протокол, еще пара красненьких, выданных Алексеевым пострадавшему "на лечение". Пытаясь сдержать смертоносного застройщика,  администрация привела в действие полицию,  строительный надзор, суд,  прокуратуру. Но на все запреты следовал один документально зафиксированный ответ - "Почему я должен терпеть убытки?"

     Итоги этой жуткой истории потрясают.  Работы велись более 10 лет (снос старья и возведение нового дома заняло бы два-три строительных сезона).  Задуманных пяти этажей так и не получилось. Ценой огромных усилий удалось укрепить безобразные старые стены, дожившие до наших дней (Никольская улица,4).  Фактически на ветер были пущены значительные средства. А главное - жадность и тупость погубили с десяток человеческих жизней.

     Трагедия разворачивалась в центре  Москвы, на виду у всех, на протяжении многих лет.  Ее пытались предотвратить, но все попытки не привели ни к чему. Следствие по делу о гибели людей началось лишь в 1874 году. Алексеева от суда освободили, подрядчик Анненков  был оправдан, а архитектора приговорили к строгому выговору и церковному покаянию. Вскоре и это наказание отменили из-за истечения двухлетнего срока давности.

     Казалось, урок был получен суровый, и никогда больше не должны были рушиться кирпичные громады.  Но обвалы "дома Алексеева" оказались цветочками по сравнению с тем, что ожидало Москву через пятнадцать лет.

 

Часть вторая. Обвалы по осени считают.

 

     "Сегодня на Кузнецком в присутствии сестры обвалилась высокая кирпичная стена,  упала через улицу и подавила много людей", - написал А.П.Чехов в одном из своих писем. Событие, о котором идет речь,  произошло 11 октября 1888 года,  в три часа десять минут пополудни.

     Но приведенное описание не совсем точно, другие очевидцы описывают его иначе. Сначала изнутри строившегося на углу Кузнецкого моста и Неглинной улицы дома раздался глухой удар  и поднялось облако пыли,  а затем стена, выходившая  на Кузнецкий, покачнулась  и рухнула внутрь кирпичной коробки. Оттуда, когда затих грохот падения, послышался явственный стон.   Если бы стена упала не внутрь дома, а на  улицу, последствия этой страшной катастрофы были бы, конечно, еще более тяжелыми. В этом случае пласт десятиметровой высоты накрыл бы не только рабочих, но и многочисленных прохожих на этой бойкой московской улице. Но и так жертвами обвала стали двадцать пять человек.

     Трагедия произошла в самом  центре Москвы, в  дневное время. Благодаря этому спасательные работы начались быстро. Завалы разбирали полицейские, пожарные, добровольцы. До ночи удалось вытащить двадцать одного человека, из которых двое были уже мертвы. Но раскопки продолжались и 12, и 13 октября.  Окончательные итоги были  скорбными - девять умерших, двенадцать изувеченных.

     Шум, наделанный катастрофой, был очень велик. Ее описания, фотографии, рисунки занимали видное место на страницах газет и журналов. Поэтому сегодня можно подробно и достоверно разобрать причины и последствия этого самого знаменитого из московских обвалов.

     Во всей Москве трудно было найти более удобное для торговли место, чем участок, расположенный между всегда оживленными Кузнецким мостом, Неглинной и Пушечной улицами (названия даны современные). Поэтому участок этот по праву считался одним из самых удачных приобретений Московского купеческого общества. Тем понятнее было желание заправил общества извлечь из владения максимум дохода.

     Весной 1888 года здесь началось строительство крупного здания, первый этаж которого отводился под магазины, второй - под  конторские помещения.  Разработку проекта московские купцы поручили одному из самых именитых зодчих того времени - А.С.Каминскому.

     Александр Степанович был женат на Софье Третьяковой  - сестре знаменитых московских меценатов и проектировал почти все затеваемые братьями постройки. Именно он выстроил  залы знаменитой Третьяковской  галереи, комплекс Третьяковского проезда рядом с гостиницей "Метрополь", особняк С.М.Третьякова (Гоголевский бульвар, 6), доходный дом по Кузнецкому мосту, 11. По протекции Третьяковых ему достался и пост архитектора Московского купеческого общества, который он занимал четверть века.

     Каминский предложил застроить всю площадь участка, а для того,  чтобы обеспечить доступ во внутренние  помещения, прорезать массив дома тремя идущими от Неглинной галереями, параллельными Кузнецкому мосту и Пушечной. Галереи соединялись между собой и с внешними стенами стальными балками, несущими на себе перекрытия двух этажей.   Стремясь побыстрее получить прибыль, члены строительной комиссии Купеческого общества гнали строительство,  как могли. Осень же, как назло, выдалась холодной, ночной мороз не давал как следует схватываться раствору. Тем не менее кладку продолжали.  Да и кирпич оказался плохим  - члены комиссии распорядились принять несколько партий кирпича, ранее забракованного архитектором.  Но все же дом держался до тех  пор, пока в стенах одной из галерей техник-печник не начал пробивку забытых при строительстве  дымоходов.  Выяснить, кто разрешил сию варварскую операцию, так и не удалось.

     Державшаяся "на честном слове" галерея не  выдержала  и обвалилась, подняв  тучу пыли.  Это и был первый услышанный очевидцами удар.  Падая,  галерея увлекла за собой стальные балки, соединявшие ее с внешней стеной. Глубоко заделанные концы балок, точно огромные ломы, поддели ее верхнюю часть. Приподнявшись, она рухнула на протяжении 12 метров.  Половина почти готового вчерне здания обратилась в мрачные руины с торчавшими обломками стен.

     Словно разбуженная ударом, Москва зашумела. Общественная энергия направилась прежде всего на помощь пострадавшим и семьям погибших. Помимо выплат, которыми Купеческое общество постаралось сразу же откупиться от претензий, в редакции газет,  городские и  общественные организации стали поступать взносы. Знаменитый издатель бульварного "Московского листка" собрал для пострадавших 3058 рублей 52 копейки, а всего в канцелярию генерал-губернатора поступило 4183 рубля 60 копеек.

Но не успели до конца разобрать завалы на Кузнецком мосту, как Москву потрясло известие о новой катастрофе. На 2-й Тверской Ямской улице строился четырехэтажный дом Рахманова. По его заказу проектные чертежи выполнил архитектор И.П. Миронов, но наблюдение за строительством Рахманов ему не поручил. Ведь за это полагалось платить четыре процента от стоимости дома. Отдавать такую сумму за «наблюдение" казалось истовому московскому купцу бессмысленного  расточительства, и он взялся за столь "простое" дело сам.

     Четырнадцатого октября в три часа пополудни один из каменщиков заметил, как верхняя часть стены покачнулась. Предупрежденные его истошным воплем, остальные рабочие успели отбежать от медленно кренившейся стены. Через несколько секунд раздался грохот обвала каменной громады. По сравнению с предыдущей эта катастрофа оказалась "счастливой" - не было ни убитых, ни раненых. Проблемы все же возникли. По развалинам несостоявшегося дома бродил сам Рахманов, бешено ругаясь на набежавших зевак. Потеряв от постигшего его удара остатки разума, он попытался прогнать даже комиссию для расследования происшествия. Возбужденного домовладельца пришлось унимать с помощью полиции. Несмотря на все его старания сохранить хотя бы остатки стен, руины было приказано разобрать до основания. Причины обвала были все те же - плохой материал и продолжение работ в морозы.

     Той же осенью случилась еще одна авария, в другое время не привлекшая бы внимания,  но в сочетании с двумя вышеописанными дополнявшая страшную картину развала.  На этот раз развалился всего-навсего деревянный флигель в Каретном ряду. Пикантность  ситуации определялась не масштабами разрушений, не количеством жертв (всего один раненый), а тем, что в Сретенской части строительство деревянных домов вообще было запрещено. Разрешение было получено лишь на ремонт обветшавшего домика,  под видом которого и затеяли фактически новое строительство. Но новый дом оказался хуже старого - 23 сентября он расползся по всем швам.

     Три обвала в течение одного месяца! Такой поворот событий не мог присниться даже в кошмарном сне и неопровержимо свидетельствовал не только о бездарности строителей, но и о полной беспомощности органов строительного надзора. В России чиновники легко лишались мест и за менее тяжелые провинности, а потому руководители Строительных отделений губернского правления и городской управы наверняка с тоской ждали неминуемой кары. Но...

     Спасение пришло чудесно и  необыкновенно - в виде еще одной катастрофы. Она затмила собой все,  что случилось ранее, всколыхнув всю Россию. Всего через три дня после обвала рахмановского дома, 17 октября 1888 года близ станции Борки недалеко от Харькова сошел с рельсов и рухнул под откос царский поезд.

     Описание катастрофы вытеснило со страниц газет упоминания о московских обвалах. Все усилия администрации империи направились на расследование крушения. Выявившееся в его ходе разложение железнодорожного дела повлекло перестановки в высших эшелонах власти. Широко рекламировалось "чудесное спасение" царской семьи, в память об этом 17 октября объявили праздничным днем. Московский зодчий Н.В. Никитин оперативно выдал проект роскошной памятной часовни у места катастрофы. Грандиозный скандал отодвинул московские обвалы на второй план, сведя их значение до локальной проблемы. Невероятно, но ни один из надзиравших за строительством чиновников не оставил своего поста.

Непосредственные же виновники угодили под суд. С рахмановским домом разобрались быстро. Нарушения оказалось налицо, но жертв не было, и потому хозяин заплатил 250 рублей штрафа, а подрядчик Лесов сел под арест на два с половиной месяца.

Разбирательство по делу о разрушении дома Московского купеческого общества затянулось на целый год. После долгого следствия под судом оказались А.С. Каминский и  его помощник М.Н. Попов, фактически руководивший строительством, председатель и члены строительной комиссии -  известные купцы А.Г. Кольчугин, П.В. Щапов, А.Ф. Берников, М.Н. Кузнецов и, наконец, самый скромный - печник Книппер.

     Суд проходил в самом главном судебном помещении - Митрофаниевском зале здания Сената в Кремле (название зал получил по также проходившему здесь скандальному процессу игумении Митрофании). Здесь собрались многие московские знаменитости - прокурор Н.В. Муравьев, адвокат Ф.Н. Плевако, в роли экспертов выступали губернский инженер А.А. Мейнгард, профессор М.М. Черепашинский, известнейшие из частнопрактикующих зодчих Р.И. Клейн и А.Е. Вебер. Дело слушалось без присяжных заседателей и, несмотря на огромный общественный интерес, при закрытых дверях. Зато в прилегавших коридорах постоянно теснился народ. Открывшись 30 мая 1889, суд из-за болезни председателя продолжился лишь 10 октября, а 13 октября судьи вынесли приговор. Всех подсудимых признали виновными. Каминского приговорили к шести неделям ареста на гауптвахте, Попова, признанного главным виновником, к трем месяцам тюремного заключения, печника Книппера - к двум неделям полицейского ареста. Из членов строительной комиссии хуже всего пришлось Берникову, непосредственно отдавшему распоряжение о приемке паршивого кирпича и угодившему на шесть недель в тюрьму. Остальные  отделались строгим выговором. А что такое выговор для московского купчины? Помимо этого, все должны были принести церковное покаяние и, что гораздо страшнее, за свой счет восстановить разрушения.

     Неудовлетворенный мягкостью наказания Кольчугину и Каминскому, прокурор подал протест. Из окружного суда дело перешло в Московскую судебную палату. Последняя протест удовлетворила, но как-то странно - удвоила срок только Каминскому. Берникова "уравняли в правах" с остальными купцами, заменив заключение тем же выговором. А главное - всех освободили от возмещения ущерба.

     Но и этим дело кончить не удалось.  Общественное возмущение, вызванное катастрофами, требовало новых жертв. Их видели прежде всего в городской строительной администрации, не совсем законно разрешившей строительство и не обеспечившей должного надзора за его ходом. Понятно,  что городская управа заупрямилась и специальным постановлением отказалась предавать суду своих служащих. Завязалась вялая  бюрократическая возня, в которой приняли участие прокурорский надзор, губернское правление, министерство внутренних дел. Наконец, спустя пять (!) лет после катастрофы сам Правительствующий сенат вынес заключение - отдать под суд бывшего заведующего строительным отделением управы Потемкина и участкового архитектора Карнеева.

К тому времени делоосновательно забылось, потеряло свою остроту, а потому судебное заседание  превратилось в чистую формальность. Начальника Потемкина, естественно, оправдали, а "стрелочника" Карнеева, "в уважение его беспорочной службы" приговорили все к  тому же строгому выговору. Но престарелому академику архитектуры и выговора оказалось  довольно - его свалил удар, ставший последним отголоском давней катастрофы.

     Но гораздо большее значение для Москвы, чем все суды, вместе взятые, имели наконец-то принятые административные меры по упорядочению частного строительства. Обвальная осень 1888 года заставила принять ряд документов, запрещающих каменные работы в холодное время года, устанавливающих требования к качеству материалов, предусматривающих усиленный контроль участковых архитекторов и местной полиции. Действенность этих мер усилилась тем, что напуганные застройщики и подрядчики слегка умерили свои аппетиты. На некоторое время в Москве перестали падать дома.

     Но никакие постановления не могли устранить двух главных причин строительных катастроф - низкой квалификации зодчих и своевольной жадности хозяев и подрядчиков. И на пороге нового ХХ века по первопрестольной вновь загремели страшные удары.


Часть третья. Традиции дореволюционных октябрей


     Казалось бы, тревожная московская осень 1888 года дала хороший урок строителям. Почувствовав свою ответственность за жизнь людей и сохранность зданий,  зодчие и подрядчики стали внимательнее относиться к своим обязанностям. Да и городская администрация усилила надзор за стройками. Но этого оказалось мало. Очередной дом развалился спустя всего три года. В 2 часа ночи на 6 октября 1891 года рухнула стена строившегося двухэтажного дома призрения имени Бахрушиных по Стромынке, 7. Слишком рано раскружалили опиравшийся на нее свод, который просел и выдавил стену наружу. Архитектор Б.В. Фрейденберг, московская знаменитость, виновным себя не признал. Но, получив доказательства того, что раскружаливание выполнили накануне обвала в присутствии зодчего, суд приговорил последнего к двум неделям ареста. Вместе с ним осудили и десятника Т.Н. Гурьянова. А самое интересное последовало дальше. Спустя год после суда исполнение приговора над Фрейденбергом было отложено "ввиду другого производящегося о нем дела".На этот раз архитектор обвинялся в нарушении правил техники безопасности, приведшем к гибели человека.

     На рубеже столетий, после постройки сетей водопровода и канализации московские дома начали стремительно расти вверх. Вот тогда-то в полной мере сказалась техническая неграмотность выпускников Училища живописи, ваяния и  зодчества. Ее усугубляли алчность домохозяев и воровство подрядчиков. Число и размеры строительных катастроф стали нарастать с ужасающей стремительностью. За пятнадцать лет в процессе строительства произошло несколько десятков крупных обвалов, из которых здесь рассказывается лишь о самых нашумевших. В 1897 году провалился еще один свод в еще непросохшем здании, принадлежавшем военному интендантству, на Садовнической (Осипенко) улице. В 1899 по только что сложенной коробке четырехэтажного дома 19 по Даеву переулку зазмеились сквозные трещины. Падающие стены подперли балками, движение в переулке прекратилось. Спасти дом все же не удалось - в  конце концов его разобрали.

Бывало, что нарушения при строительстве домов  выявлялись не сразу. Так, в 1904 году при строительстве нового корпуса театрального училища во дворе дома 6 по Неглинной улице растрескалась стена недавно возведенного соседнего дома по нынешней Пушечной улице. Исследование показало, что его фундаменты были заложены на глубину, значительно меньшую, чем требовалось проектом. Когда поблизости стали рыть котлован для театрального училища, дом "пополз".

     Следующее происшествие больше напоминает скверный  анекдот. Чтобы не платить архитектору, некий И.А.Яншин решил строить свой небольшой двухэтажный дом на углу  Малой Грузинской улицы и Грузинского вала сам. Но поскольку строительство запрещалось без наличия подписки специалиста, принимавшего на себя наблюдение за работами, хитрый домовладелец за сходную цену заручился поддержкой архитектора В.Ф. Жигардловича. Выдавая заведомо фиктивную подписку, зодчий явно не представлял себе, на что способен прыткий не по уму Яншин.

     Этот последний для пущего престижа решил сделать переднюю стену своего дома каменной, оставив все остальные деревянными. Над тем, как поведет себя подобная конструкция,  он, понятно, не задумывался,  и без всяких колебаний водрузил поперек стен тяжелую стальную балку, поддерживавшую крышу. Передняя массивная каменная стена легко выдержала груз, а задняя, деревянная дала сильную осадку. 25 июня 1907 года ничем не  закрепленная балка просто съехала по образовавшемуся уклону, унеся с собой всю крышу.  Все это добро рухнуло вниз, разнеся вдребезги перекрытия и превратив дом в руины.

     Самым забавным  оказалось поведение незадачливого зодчего. На следствии он (чистая душа!) заявил, что подписку давал формально,  и  что это широко практикуется по всей Москве. В полной уверенности своей невиновности он был глубоко  удивлен тем, что суд не внял его милому лепету и приговорил беднягу к трехдневному аресту.  И правильно - столь святая простота человека, которому доверяют судьбы десятков людей, явно хуже воровства. А на мягкость наказания повлияло то, что единственному пострадавшему рабочему домовладелец заткнул рот четырьмя сотнями рублей.

     В том же несчастливом для себя 1908 году Жигардлович отсидел еще три дня. На этот раз - за случившийся еще в  1901 (!) году обвал потолка в доме Русско-Французского анонимного общества. Вместе с ним признали виновным и инженера-механика этого  общества Т.Г.Гюнтцера.  Что  уж натворила эта парочка "специалистов",  узнать в подробностях,  к сожалению, не  удалось.

     Во всех перечисленных выше случаях обошлось без жертв. Но часто бывало и иначе. Трагедия, ужас которой увеличен ее нелепостью, произошла при строительстве простейшей вещи - брандмауэра высотой всего в два этажа. Строился он на Селезневской улице, в окружении небольших деревянных домиков. Один из них в противопожарных целях решили отгородить кирпичной стеной от соседнего участка, выходившего уже в нынешний 3-й Самотечный переулок. В этом владении стоял навес, под которым устроилась маленькая кустарная мастерская. В полдень солнечного дня 9 июня 1898 года там работало несколько женщин, с которыми весело балагурил местный дворник. Внезапно внешне прочный брандмауэр рухнул, сбросив с лесов строителей и похоронив под грудой кирпичей работавших под навесом. Над причиной обвала долго ломать голову не пришлось - кладка велась на растворе с минимальным содержанием цемента, фактически на мокром песке.

     Погибли люди и при обвале дома 4 по Мясницкому (Кировскому) проезду. Этот нарядный и дорогой дом спроектировали известный архитектор В. Валькот (автор проекта гостиницы "Метрополь") и виднейший специалист по строительству многоэтажных доходных  домов  И.Г. Кондратенко. 7 октября 1900 года рухнул карниз пятого этажа,  сломав леса и задавив насмерть  семерых рабочих. Еще двое умерли в больнице. В этом случае вина всецело лежала на строителях.  Невозможно понять, какими соображениями они руководствовались,  навалив целые груды кирпича сверху на карниз, который, естественно, не выдержал этой не предусмотренной проектом тяжести.

В газетных  отчетах  о происшествии Валькота именовали "Волоток",  а расследовавшего  дело  участкового архитектора Ушакова переделали в Ужанова. По этой незначительной детали можно составить отчетливое представление о достоверности сообщаемой прессой того времени информации.

     Почти сразу же  произошла  еще одна крупная катастрофа. Там, где Новинский бульвар (более известный как улица Чайковского) вливается в Кудринскую площадь (площадь Восстания), стоял двухэтажный дом  братьев  Курносовых.  На пороге  ХХ  века братья решили поднять свои доходы надстройкой его до пяти этажей. Работы поручили архитектору О.О.Шишковскому, сегодня известному  благодаря  постройке самого высокого дома тогдашней Москвы - на Садовой Спасской,19. А сто лет назад гораздо большую  известность (но только скандальную) получила его работа в доме Курносовых.

     22 ноября 1900 года на пятом этаже работало десять плотников. Внезапно под ними разверзлась бездна - перекрытие четвертого  этажа рухнуло,  пробив перекрытие третьего и свалившись на второй. В несколько секунд от почти готового дома остались  одни  зияющие оконными проемами стены,  как будто его изнутри разворотил взрыв тяжелой бомбы. А люди?

     Трое, находившиеся недалеко от стен,  успели вскочить в оконные ниши,  а остальные проделали головокружительный полет вместе с лавиной балок и досок. Добром такие приключения не кончаются, двое  получили тяжелые увечья, трое - средние по тяжести, а еще двое отделались ушибами.      По утверждению архитектора, обвал вызвало какое-то сотрясение, возможно от упавшей тяжелой балки. А перекрытия четвертого и третьего этажа из спешки не успели укрепить,  и потому они и подались без какого-либо сопротивления.

     Дурной пример заразителен. Спустя девять лет  картина повторилась  почти в точности,  на этот раз на Красносельской улице, но, к счастью, в меньших масштабах. Здесь строился двухэтажный дом во владении Бровкина. 24 июля 1909 года  перекрытия рухнули, унося с собой и части стен. Дом практически перестал существовать.

     Перекрытия, перекрытия... Самая сложная в  конструктивном плане,  самая опасная деталь дома. Именно при их проектировании и строительстве требовалась высокая квалификация  зодчих, которой, увы, не было. А как раз это время в практику входили новые стройматериалы - бетон и железобетон, сталь. На их основе создавались десятки новых конструкций, разработанных как серьезными специалистами, так и доморощенными изобретелями, и усердно рекламируемых в печати.  И в лабиринте этих "систем" подобно слепым котятам блуждали не владевшие сложным  математическим  аппаратом,  лишенные технической интуиции "классные художники архитектуры", то и дело попадая впросак.

     В 1911 в Бутырках,  на Вятской улице, 28 строился так называемый городской училищный дом - отличное по  тем  временам помещение сразу для четырех начальных школ. Выполнил проект и наблюдал за работами почтенный И.П.Машков - участковый архитектор, бессменный товарищ председателя Московского архитектурного общества. В его послужном списке - десятки солидных зданий, в годы Советской власти он занимал ответственные посты в строительном надзоре.

     Но, наверное, с горечью вспоминал Иван Павлович свое решение  применить в училищном доме какие-то новомодные "кирпично-железные перекрытия по системе инженера Серебровского". Суть этого гениального изобретения состояла в заполнении промежутков между уложенными вместо балок  рельсами кирпичной кладкой. Судя по рекламе, кое-где эта конструкция устояла, но вот на Вятской улице случилось неизбежное.

     11 октября (снова и снова встречается в  нашем  рассказе этот поистине несчастный для московских домов месяц) в доведенном уже до чердака левом крыле висящие между рельсами кирпичи  рухнули вниз всей своей плотной массой.  Легко проломив аналогичную конструкцию пола четвертого этажа, свалились на третий.      Громадный завал разбирали пожарные, которые в те простые времена играли роль всеобщих спасателей,  с успехом заменяя нынешние формирования министерства чрезвычайных ситуаций. В результате раскопок удалось извлечь два трупа и спасти троих рабочих, отделавшихся увечьями.

     Отвечавший за постройку архитектор  был видным лицом в городской строительной администрации, а потому дело об  этом обвале относится к числу наиболее туманных. Складывается впечатление,  что управа отнюдь не горела желанием определить точную причину аварии и ее виновников. По крайне мере, материалы по делу об обвале перекрытий училища на Бутырках были переданы прокурору "без привлечения к ответственности определенного лица".

     Сложившуюся традицию  октябрьских обвалов  поддержал  и следующий, 1912 год. На этот раз октябрь "порадовал" москвичей  падением карниза третьего этажа в доме "спортсмена Манташева" (спортсменами тогда именовали в основном владельцов беговых лошадей) на Петербургском  шоссе.  Этот дом и поныне стоит во дворе владения 3 по Скаковой улице.

     В результате аварии, случившейся в третьем часу дня 5 октября,  получили тяжелые травмы двое рабочих. В газетах назывались виновники - подрядчик Кравец и архитектор Ржак,  однако зодчего с такой фамилией в Москве никогда не было! Очевидно, репортер вновь не смог разобрать свои собственные каракули.

     Но перевранная фамилия не меняла отвратительной сути дела, и возмущение прессы было совершенно справедливым. По воле своих малограмотных  творцов московские дома из верных и надежных слуг человека  превращались в тупых  и безжалостных убийц!

     Впрочем, какие-то меры уже были приняты. В 1909 году повысили статус архитектурного отделения  пресловутого Училища живописи, ваяния и зодчества,  и перестроили курс обучения. С тех пор оно вместо "художников архитектуры" начало выпуск настоящих архитекторов.  Многим из них суждено было сыграть видную роль в строительстве советской Москвы, стать светилами новой архитектуры.  Но все это было впереди, а пока, в самый канун грядущих  военных  и революционных бурь,  Москве еще предстоял настоящий обвальный апофеоз.

 


Часть четвертая. Апофеозы


     В предыдущей части этой грустной повести рассказывалось, как в первые годы нашего ХХ века с завидным постоянством рушились, обваливались, рассыпались во прах еще во время строительства московские дома - от простейших деревянных хибарок до пятиэтажных громад. Виновниками череды впечатляющих катастроф, приводившим к большому материальному урону, а часто и человеческим жертвам,  были жадность домовладельцев,  воровство подрядчиков и плохая подготовка архитекторов. И хотя меры по упорядочению строительства начинали потихоньку приниматься, Москве еще предстояло пережить настоящую катастрофу-апофеоз.      По иронии  судьбы  случилось это в пресловутом 1913 году, который не зря долго выбирали точкой отсчета для демонстрации успехов Советской страны, ибо был сей год наиболее благополучным в истории Российской империи.

     Еще в предшествующем,  1912 году домовладелец Титов начал строительство доходного дома по адресу  Калашный  переулок, 4. Хотя к этому времени в Москве было несколько зданий и повыше - в девять, и даже десять этажей, но  семиэтажные дома по-прежнему были наперечет и относились к числу гигантов.

     Осенью, как и положено, стройка остановилась, и зиму дом простоял.  Но пригрело  весеннее солнышко,  и ранним утром 22 марта Москву потряс страшный грохот. От строившегося дома отвалилась передняя стена.      Под треск последних кирпичей, еще связывавших стену с остальным домом,  она медленно и величественно пошла вперед,  на мгновенье нависла над землей, а затем, во все ускоряющемся падении  рассыпаясь на отдельные куски,  рухнула вниз! В одно  мгновение каменная лавина затопила весь переулок  и,  вздыбившись в последнем усилии у стены противоположного дома, застыла двухметровой плотиной битого кирпича,  перегородившей проезд и проход.

     К счастью, по случаю раннего времени рядом не оказалось ни прохожих, ни строителей - обошлось без жертв. Из-за того же раннего времени это потрясшее (как в буквальном, так и переносном смысле) Москву  событие наблюдало лишь несколько очевидцев, не говоря уж о фиксации его на фотопленку.

     Причины падения были все те же - не продуманный до конца проект,  дурные стройматериалы. А непосредственным толчком послужили чередующиеся весенние оттепли и заморозки, разрушительно действовавшие  на  низкокачественную кладку, которую опять-таки вели до поздней осени, уже в морозы.

     К началу Мировой войны дом все-таки успели восстановить, сейчас  он  вплотную примыкает к известному дому Моссельпрома, голубые стены которого, украшенные текстами Маяковского, хорошо видны с Арбатской площади.

     Спроектировал здание и наблюдал за его постройкой один из наиболее плодовитых архитекторов того времени Н.Д. Струков. При всем при том Николай Дмитриевич вполне мог претендовать на звание абсолютного чемпиона Москвы по строительным катастрофам. Обвал в Калашном переулке был уже третьим в его биографии.      Сначала, еще в 1895 году расползся по швам строившийся по его  проекту двухэтажный дом в Вадковском переулке. Наверное, нужно быть настоящим мастером своего дела, чтобы столь быстро развалить строение, по своим размерам и конструкции близкое к нынешним садовым домикам!

     Следующего "успеха"  Струков добился в 1908 году,  когда после долгих колебаний обрушились своды и три стены церкви  в селе  Кикино (ныне в Дмитровском районе Московской области). Построили церковь давным-давно, аж в 1904 году, однако сооружение оказалось столь корявым и кривобоким,  что не только освятить,  но и просто войти в него было страшновато. Три  года решала духовная консистория, можно ли сломать сей шедевр строительного искусства (пусть страховидная,  но все же  святыня), пока он сам по себе не развалился.

     Вообще божьи храмы строили не лучше прочих, более обыденных зданий. Когда в 1898 году как раз накануне освящения обвалился потолок в новопостроенном приделе церкви в селе Одинцово (близ  одноименной станции Белорусской дороги), анализ причин обрушения показал, что вместо предусмотренных проектом металлических балок потолок держался на более дешевых деревянных.

     А за два года до этого строительный отдел Московского губернского правления был обеспокоен состоянием недавно открытого собора Всемилостивейшего Спаса в Скорбященском  монастыре. Кладка  велась малоквалифицированными строителями, отчего при осадке здания в стенах появились щели, образовались местные проседания.  Проведенный  под нажимом правления быстрый ремонт еще не обсохшего храма принес успех - собор дожил  до наших дней. Его  кирпичная коробка, лишенная в 1930-х годах глав и верхних ярусов колокольни,  и сегодня притягивает взоры прохожих на Новослободской улице.

     Не менее поразительной, чем сами катастрофы, выглядит сегодня реакция на них органов строительного  надзора. Казалось бы, независимо от наличия жертв катастрофы, ее виновников следовало привлекать к строгой ответственности - ведь  отсутствие в указанных случаях пострадавших было просто счастливой случайностью. И как ни крути, основная ответственность ложилась на наблюдавших за строительством специалистов. Но в большинстве случаев устанавливаемые для строителей-халтурщиков наказания носили чисто символический характер, да и приводились в исполнение далеко не всегда.

     Так, после разрушения церкви в Кикине Строительный отдел губернской управы в течение года безуспешно бомбардировал московского прокурора бумагами с требованием привлечь ее автора к уголовной  ответственности. В конце концов Струков отделался полуторамесячным арестом.  Другого архитектора, В.Д. Адамовича, после долгих разбирательств признали виновным в обрушении чердачного перекрытия возводимого им фабричного здания и приговорили к трехдневному аресту. Но перекрытие рухнуло в 1907 году, а отбыл срок Адамович только в 1912 году.  При этом то, что он на  протяжении  пяти лет состоял под судом, не мешало зодчему занимать должность в том самом Строительном  отделе,  то есть самому контролировать законность и правильность построек,  ведущихся другими архитекторами.

     Советская власть изменила в Москве многое,  в том числе и царившие на стройках порядки. Ликвидировали, наконец, порочный треугольник из главных лиц стройки - домохозяина, подрядчика и архитектора,  каждый из которых преследовал свои  интересы, а дом уподоблялся дитяти у семи нянек. Взамен этого установился порядок, в общих чертах действующий и сегодня. Единоличным начальником  стройки сделался производящий работы,  прораб,  как правило дипломированный инженер-строитель. Готовое здание принималось не заказчиком,  а государственной комиссией,  дотошно проверявшей не только внешний вид и внутреннюю отделку здания, но и выполнение скрытых работ.

     За архитектором сохранялось право на авторский надзор, то есть наблюдение за соответствием здания проекту. Но и архитектор теперь работал над проектом не один - начиная с 1920-х годов  с  ним обязательно сотрудничал инженер, бравший на себя техническую часть проекта. Иногда это практиковалось и раньше, но автором проекта все равно оставался лишь архитектор. Теперь среди авторов проекта вместе с архитекторами назывались и  фамилии инженеров.

     Решилась, наконец и проблема  с  повышением квалификации зодчих. После десятилетних экспериментов с созданием различных мастерских, институтов, училищ в Москве появился настоящий Архитектурный институт,  с тех пор поставлявший высококвалифицированные кадры для всей страны.

     Результаты оказались налицо - как количество, так и масштабы строительных катастроф резко пошли на  убыль. Но совсем избавиться от них так и не удалось.  Как и прежде,  чаще всего рушились дома в периоды  наиболее  интенсивного строительства или преобразований строительного дела.

     Такое преобразование шло в середине 1930-х  годов,  когда аскетически простые до того фасады начали увешивать пышными и тяжелыми деталями архитектурного декора. И почти сразу же - обвал. В 1935 году рухнул карниз дома 10 по Новинскому бульвару (более известный москвичам как улица Чайковского).  Башня в угловой части  этого большого и представительного дома должна была отмечать пересечение Садового кольца и еще проектируемого Новоарбатского  проспекта (будущего  проспекта Калинина).  В 1960-х годах дом затерялся рядом  с  нововозведенными башнями проспекта Калинина, но до той поры он возвышался над всей окружающей застройкой. Это хорошо видно на написанной в то время картине А.А. Дейнеки "Эстафета по кольцу "Б".

     Дом строился по   проекту   архитекторов Л.Я. Талалая и А.А. Дзержковича, однако следствие установило, что строители допустили отступления от чертежей, а потому под суд попали прораб А.И. Иванов и инженеры В.М. Большаков и Е.А. Вулихман.

     В следующем, 1936 году Москва установила непобитый до сих пор рекорд по количеству построенных школ.  К первому  сентября планировалось  открытие ста  пятидесяти  (!) новых капитальных учебных зданий - столько, сколько вошло в строй за предшествующие двадцать лет, и раза в три больше, чем было во всей Москве до революции.

     Таким замечательным достижением Москва могла по праву гордиться, но неизбежная при таких темпах спешка, усугубленная невозможностью обеспечить сразу все стройки опытными кадрами, привела к очередному обвалу. В школе на Лиственничной аллее, 8 сразу после снятия опалубки упало железобетонное перекрытие над санузлом. Одного из рабочих пришлось отправить в больницу.

Расследование установило безобразное отношение прораба к монтажу арматуры и качеству бетона,  а также полное равнодушие авторов - архитекторов А. Каплуна и Я. Горфайна,  инженера И. Левитеса к своему строившемуся детищу. Никто из них месяцами не появлялся  на  площадке, несмотря на исправное получение денег за авторский надзор.

     Эти обвалы были сравнительно небольшими, а вот по-настоящему гигантский обвал случился, когда пошла действительно радикальная перестройка - переход к сборному домостроению.      Жители окрестностей Савеловского вокзала, в начале 1960-х годов проезжавших в переполненных автобусах и троллейбусах по Бутырскому валу, могли любоваться гигантской стройкой. По другую сторону железной дороги не по дням, а по часам вырастал железобетонный каркас десятиэтажного складского корпуса издательства "Правда". Но вот однажды в апреле 1961 года любопытные не обнаружили на привычном месте ничего, кроме огромной груды обломков. Почти готовый каркас исчез.

Такое происшествие не могло остаться без внимания. Причины обвала исследовались долго и тщательно, но при всем старании< комиссия не смогла найти изъянов ни в проекте, ни в качестве строительства. Работы выполнялись правильно, строительные материалы отвечали всем требованиям, надежен был грунт под фундаментом. Словом, делали то, что нужно. Но вот КАК делали! Железобетонный каркас нес на себе тяжесть здания, принимая на себя вертикальные нагрузки. А возникавшие горизонтальные усилия должны были гаситься навешиваемыми на каркас стеновыми панелями, придававшими конструкции необходимую жесткость. Без них против горизонтально действующих сил каркас был беззащитен. И пусть он оставался голым лишь несколько недель во время монтажа, этого вполне хватило. То ли ветер в тот день был сильнее обычного, то ли затряслась земля от проходившего внизу поезда... Сработал эффект  карточного домика, который легко выдерживает положенную на него сверху колоду, но складывается от давления трех-четырех карт, прислоненных к нему сбоку.

     В том, что из разрушения "Правды" были сделаны нужные выводы, может убедиться каждый, кто бывает в зданиях, выстроенных на сборном железобетонном каркасе. В некоторые пролеты между столбами вставлены безобразные металлические конструкции, напоминающие жука,  упершегося растопыренными лапками в углы пролета. Эти сваренные из уголков устройства ставят вместе с каркасом для придания ему жесткости. Несколько "жуков" на каждом этаже предохраняют здание от складывания. В сущности, их можно было бы снимать после заполнения пролетов кирпичом или панелями, но береженного бог бережет, и потому "жуки" по-прежнему придерживают лапками бетонные столбы.

     Отчасти благодаря этому на протяжении последующих трех с половиной десятилетий столицу не потрясали обвалы, сравнимые с апофеозами 1913 и 1961 годов. Но последние годы ХХ века принесли Москве с собой целую коллекцию всевозможных катастроф, в числе которых одной из самых грандиозных стал обвал восемнадцатиэтажного панельного дома на Мичуринском проспекте. 10 сентября 1997 года в 13 часов 25 минут на стройплощадке задрожала земля. Рабочие с ужасом увидели, как поползли вниз верхние этажи, и сломя голову бросились наутек. Через несколько секунд половина дома превратилась в груду бетонных обломков и арматуры, из которой торчали остатки устоявших конструкций нижних этажей. Столб пыли поднялся на высоту пятидесяти метров. Не правда ли, газетное описание до боли напоминает репортажи об обвале дома Рахманова на 2-й Тверской Ямской далекой "обвальной" осенью 1888 года?

Обвал на Мичуринском превзошел своих предшественников по всем параметрам, а 10 сентября 1997 года вошло в летопись столицы, как день установления одного из самых бесславных рекордов в истории Москвы. Как долго он продержится? Поживем - увидим.Но хотелось бы, чтобы он не был побит никогда.

Счетчик посетителей по странам