Что вы этим хотели сказать, господин архитектор?

А.В.Рогачев

Опубликовано: Квартира, дача, офис. 2000, № 4, 6, 7.


Памятник Александру II в московском Кремле
 

     Стоят по Москве дома – десятки, сотни тысяч. Каждый день, проходя вдоль них, москвичи скользят взглядом по ставшим привычными фасадам. Но вдруг однажды глаз останавливается – наблюдателя, не успевшего еще стать равнодушным к красотам родного города, поражает загадочная деталь, странность, изломанность силуэта, а то и какая-нибудь явная нелепость. И в голове наблюдательного москвича непременно возникает вопрос: а что этим хотел сказать архитектор? Вопрос этот влечет за собой обращение к книгам, поиски в библиотеках, архивах, встречи с такими же увлеченными москвичами, и наконец, разгадку осознанной некогда загадки.

 

      Часть 1.Не шутите с домами, эти шутки глупы и неприличны.

                        (почти Козьма Прутков)

 

     Одну такую загадку триста лет назад загадал потомкам некий Петрушка (так он сам себя назвал) Потапов. Была в Москве сказочная, неповторимо прекрасная церковь – Успения на Покровке. Сейчас на ее месте – чахлый скверик по левой стороне в начале улицы Чернышевского. Бессмысленный снос этого храма – пожалуй, самая тяжелая утрата, понесенная нашим городом в тридцатых годах.

    Но сейчас речь пойдет не о проблемах охраны культурного наследия, а всего об одной небольшой детали убранства, которую вынули из стены при разборке – резной каменной доске с надписью "Лета 7204, октября 25 дня, дело рук человеческих, делом именем Петрушка Потапов". Что хотел сказать этим неведомый Петрушка?

Стремился ли он подчеркнуть, что чудесная церковь выстроена не ангелами небесными, а человеческими руками? Или желал увековечить свое имя? В качестве кого – зодчего, создателя всей церкви? Или умелого резчика, изготавливавшего богатейшее резное убранство? Что подразумевал он под делом рук своих? Если все церковное здание, то был он редкостно талантливым архитектором, место которому в одном ряду с В. Баженовым, Ф. Шехтелем, А. Щусевым, В. Кубасовым.

Наконец, нельзя исключить еще один вариант. Может, был Петрушка вовсе не зодчим, и даже не резчиком, а просто шаловливым подмастерьем, который в восторге от освоенных премудростей камнерезной науки высек для пробы свое имя на работе учителя, подобно тому, как исписывают своими автографами бестолковые туристы.

И если так, то шуточкой своей задал Петрушка практически неразрешимую загадку исследователям московской старины. Споры о Потапове ведутся больше века, без всякого успеха и даже без какой-либо надежды на разрешение в будущем. Удалось лишь найти в архивах упоминание о каком-то шелковом мастере Петрушке Потапове. Но он ли это? А пока суть да дело, переулок по соседству на всякий случай назвали Потаповским...

А вот и еще одна шуточка – дом Дружбы народов на Воздвиженке, известный под названием "мавританского замка". Здесь, похоже, шутил не столько зодчий, сколько заказчик – непутевый Арсений Морозов. В немалой степени его развлечениям способствовал унаследованный от предков солидный капитал. Очевидно, озорное желание найти бешеным деньгам какое-то потрясающее воображение применение и подвигло Арсения на создание своего "замка". Ну, и конечно, для подобной шуточки надобно было подобрать соответствующего зодчего.

Здесь Морозову повезло:  исполнить  его прихоть взялся В.А. Мазырин, архитектор второстепенный, но личность весьма своеобразная, чтобы не сказать странная. Мистик и спирит, везде и всюду видевший проявления потустороннего мира. С загробными увлечениями никак не вязался цветущий вид спирита, за который он получил от своих друзей Ф.И. Шаляпина (знаменитого певца) и К.А. Коровина (выдающегося художника) прозвище "Анчутка". Из мемуаров Коровина известно, как весело и вдохновенно дурачили замороченного спиритизмом Анчутку его приятели – сугубые материалисты. На даче Шаляпина под Переславлем Залесским они демонстрировали бедному архитектору таинственные ночные огни и белые фигуры. От всей этой жути спирит спасался бегством,  что не помешало ему, однако, впоследствии излагать свои впечатления в докладе московскому обществу спиритов. Кстати, спроектированная тем же Мазыриным дача Шаляпина протекла после первого же дождя, что вынудило незадачливого зодчего подхватить чемодан и убраться подобру-поздорову на ближайшую станцию железной дороги. Морозов и Мазырин нашли друг друга – очевидно, по принципу "рыбак рыбака видит издалека". Вместе они сработали здорово – архитектор на деньги купца съездил в Португалию, где набрался "мавританского духа", а главное, срисовал кучу архитектурных мотивов, из которых потом и скомпоновал "мавританский замок" на Воздвиженке.

Но шуточка вышла не слишком веселая. Первой на нее откликнулась мать шутника – женщина старого закала.  Ее реакция вошла во все сборники московских анекдотов: "Раньше только я знала, какой ты дурак, а теперь это вся Москва знает". Затем "замок" и его владелец удостоились внимания властелина дум тогдашней интеллигенции – Льва Толстого. В романе "Воскресение" он заставил героя обратить внимание на рабочих, вынужденных "строить этот глупый, ненужный дворец какому-то глупому и ненужному человеку". А поскольку голосу маститого старца внимала вся Россия, этикетка "глупого и ненужного" прилипла к Арсению на века. В общем, не удалась шутка... Да еще вскоре после строительства дома его незадачливый владелец окончательно "дошутился". В 1908 году пьяный Арсений в доказательство того, что может вынести любую боль, сам прострелил себе ногу. Рана была пустяковой, но повлекла заражение крови и скорую смерть. Именно так описывают его смерть очевидцы.

В этом случае Морозов и Мазырин хорошо спелись, а вот история строительства другого дворца дает пример противостояния заказчика и исполнителя.

В 1776 году Екатерина II поручила строительство загородного дворцового комплекса в Царицыне знаменитейшему из всех московских архитекторов В.А. Баженову. Заказ престижнейший, который, казалось бы, обеспечивал карьеру зодчего на много лет вперед. Тем более неожиданным стал трагический финал предприятия.

Царицынская драма еще долго будет притягивать к себе внимание, будут возникать все новые и новые версии, объясняющие случившееся, но большинство из них так или иначе будут исходить из принадлежности Баженова к масонам. Действительно, документы того времени подтверждают, что Василий Иванович играл заметную роль в ложах "вольных каменщиков", в число которых входил и нелюбимый матерью наследник престола – будущий император Павел I. Это часть истории, объясняющая исходную расстановку сил, никакому сомнению не подвергается.

А дальше начинаются домыслы на тему "Что он хотел сказать?". Скрупулезному изучению подвергаются сохранившиеся части баженовского комплекса в Царицыне и чертежи разрушенных корпусов.  В декоративном убранстве их фасадов, в узорах, в форме оконных проемов находят масонские знаки, выражающие что-то малоприятное для высокопоставленной заказчицы. Некоторые вошедшие в азарт исследователи видят таинственные масонские фигуры в планах дворцовых корпусов, и даже генеральный план всей усадьбы, по их мнению, несет в себе какие-то угрожающие намеки.

     Если принять сию версию, то получается, что зодчий просто издевался над коронованной старушкой, буквально "набив" ее жилье ненавистными ей символами. Стремился ли к этому Баженов, или это получилось нечаянно,но приходится признать, что издевка вышла достаточно злая.

     Однако гораздо более злой, поистине беспощадной, вышла ответная "шутка" Екатерины. Она попросту приказала снести главную часть комплекса – дворец. Причем сделала это не в запале первого впечатления, а обдуманно, через несколько месяцев после знакомства с почти законченной усадьбой. Видимо, раздражение было настолько велико, что даже очевидные доводы политического и экономического характера не заставили обычно практичную Екатерину отказаться от злобной мести зодчему.

     Не правда ли, милы царицынские шуточки? Непонятно только, кто кого перешутил?

 

     Часть 2. Поэт вкладывает в уста птичке... (В. Дорошевич)

 

Часто неизвестно, были ли у автора какие-то задние мысли, шутил ли он в самом деле или по простоте душевной не отдавал себе отчета в том, что его творение может быть истолковано не совсем так (или совсем не так), как он замышлял. А потому, каждый, кто берется отвечать на поставленный выше вопрос, рискует уподобиться участникам описанного В. Дорошевичем в фельетоне «Маленькие чиновники» анекдотического разбора пушкинского стихотворения "Птичка божия". Кажется, именно это и произошло с архитектором Н.В. Дмитриевым, который в шестидесятых годах прошлого столетия публиковал критические разборы московских новостроек того времени. А время для московского зодчества было крайне нелегким.

     Сооружавшийся храм Христа Спасителя "съел" львиную долю финансирования строительных работ. Отсутствие важных казенных заказов, нищета городского управления да и самих москвичей привели к сокращению объемов строительства, безработице среди зодчих. Выпускающее их Московское архитектурное училище доживало последние месяцы. А то, что строилось, представляло собой примитив в техническом отношении и полную безвкусицу в художественном. Все это давало широкий простор для критики, тем более критик попался что надо – знающий (как-никак окончил Академию художеств, а не какое-нибудь там училище живописи и ваяния), умный и язвительный. Похоже, обладал он и своеобразным чувством юмора, умело подмечая смешные стороны построек. С большинством достижений московской архитектурной мысли он разделывался мимоходом – одной-двумя фразами («смесь французского с нижегородским», «отделан комнатным живописцем», «усилие чего-то богатого»).

     И лишь два дома заставили его умерить свою прыть и присмотреться к ним повнимательнее.  Так и видится, как озадаченно склоняет Дмитриев свою умную голову, вглядываясь в удивившие его фасады. Первый из них принадлежал дому некоего Керцелли на Тверской улице. Главными украшениями сооружения послужили здоровенные лошадиные морды. Именно они заставили Дмитриева взяться за решение пресловутого вопроса – что этим хотели сказать? Перебрав все возможные ответы и даже  утратив свое  чувство  юмора, критик пришел  к  чрезвычайно "глубокомысленному" заключению: лошадиные головы, дескать,  хороши для конюшни, а не для господского дома!

     Следующий дом, принадлежавший купчихе Брежневой, располагался в Харитоньевском переулке. А озадачил он критика тем, что помимо традиционных львиных голов, ваз, мордочек и гербов его украшали четыре огромных гипсовых  бюста.  Чести быть увековеченными  купчиха  удостоила Гете, Шиллера,  Пушкина и Крылова – ничего себе сочетание! И вновь пытался Дмитриев решить, что бы сие могло значить? Но, убедившись в тщете подобных размышлений, очередной дом, над воротами которого возвышались скульптурные портреты аж Платона и Сократа, он воспринял уже как вполне обычную для полудикой Москвы вещь.

   Вот еще один довольно любопытный пример из той же серии. На углу Лихова и Малого Каретного переулков стоит небольшой дом. Дом как дом, но только стены его украшены не традиционными женскими головками и гирляндами, а страшенными совами и летучими мышами с распростертыми крыльями. Что этим хотел сказать архитектор?

     На первый взгляд, ответ очевиден. В.Ф. Жигардлович, весьма умеренно одаренный зодчий, не имея способностей сотворить что-либо яркое и запоминающееся, сделал ставку на откровенный эпатаж. Еще бы – такую страсть поневоле запомнишь!

     Правда, не исключена и еще одна версия.  Каретный переулок расположен буквально в двух шагах от Цветного бульвара и пресловутой Драчевки (ныне Трубной улицы), бывших сто лет назад скопищем злачных мест самого последнего разбора. Благодаря этому вероятность появления под окнами жигардловичского дома горланящих пьяниц была выше, чем где бы то ни было в Москве. И вот для этой категории прохожих дом мог с успехом выполнять функции обыкновенного пугала. Представьте себе состояние забулдыги, на которого в тусклом свете фонаря надвигаются огромные совы и летучие мыши-вампиры. С пьяных глаз и не разберешь,  что  эта ночная нечисть – всего лишь скульптурные изваяния. Тут не то, что песню грянуть – дай бог ноги унести! Так что, если действительно таков был замысел Вячеслава Францевича,  то его оставалось только поздравить  с  оригинальной идеей.

     А вот совсем иной случай, когда замысел зодчего читался в его творении совершенно однозначно. В 1893 году в московском Кремле открыли памятник Александру II.  Грандиозное сооружение было поставлено на самой бровке холма, неподалеку от Спасских ворот. На врезанной в склон монументальной террасе (только ее строили целых два года) на невысоком постаменте стояла бронзовая фигура императора, сработанная скульптором А.М. Опекушиным (известным нашим современникам в основном по памятнику А.С. Пушкину). Сама статуя вышла очень даже неплохой – царь был изображен в расцвете сил, одетый в полную генеральскую форму, очень шедшую к его стройной фигуре.

     А вот при виде окружения статуи так и просился на уста все тот же вопрос: Что же этим хотели сказать? Над самой статуей возвышалась тяжелая сень в виде шатра на четырех толстых столбах. Под ней солидная, в сущности, фигура царя казалось просто тщедушной. Но этого мало – сень с трех сторон окружала галерея, опиравшаяся на множество коротеньких пузатеньких колонок. Вместе вся эта "композиция" создавала впечатление бессмысленного набора отдельно взятых мотивов. С этим были вполне согласны москвичи. Накануне открытия памятника на окружавшем его заборе появилось четверостишие:

     Бездарного строителя

     Безумный выбран план

     Царя-Освободителя

     Поставить в кегельбан.

     Но остряки крупно ошиблись: автора идеи памятника – архитектора Н.В. Султанова – назвать бездарным никак нельзя.  Не гений, конечно, но сделанная им карьера говорит сама за себя. Выписки из послужного списка: председатель высшего строительного органа империи – Техническо-строительного комитета МВД; директор института гражданских инженеров; профессор (и не простой, а заслуженный). Чин – тайный советник, такого не имели даже некоторые министры.

Нельзя назвать бездарным и его помощника – художника П.В. Жуковского. Сын известного поэта пушкинской эпохи унаследовал от отца не талант стихотворца, а способности царедворца. При дворе он нашел себе весьма почтенное занятие – оформление всевозможных мемориальных сооружений в память членов августейшего семейства.

И выработанный этой парой план был вовсе не безумным, наоборот – очень умным. Обычно главным действующим лицом в деле создания памятника бывает скульптор, а архитектор выполняет вспомогательную работу – оформляет пьедестал. Соответственно делится и гонорар. А хитроумный заслуженный профессор умудрился перевернуть все с ног на голову. Пусть статуя императора на фоне сени и галереи смотрится всего лишь жалким придатком,  зато стоимость архитектурных работ  кремлевского  памятника раз в десять превысила цену скульптуры.

Этому способствовало и обилие дорогих материалов: полированный гранит, флорентийская мозаика, позолоченная бронза. Одним словом, творение Султанова звучало ясным и недвусмысленным намеком на соответствующее вознаграждение. Именно это вы и хотели сказать, не правда ли, господин архитектор?

    

     Часть 3. Уж не пародия ли он? (А. Пушкин)

 

     Вообще-то Московские зодчие, в отличие, скажем, от физиков, шутить не любили и не умели. Поэтому так интересны те редкие постройки, где чувствуется улыбка, с которой создавал архитектор свое дорогое детище.

 С одной из них можно познакомиться, если повнимательнее присмотреться к стоящему на Колхозной (Сухаревской) площади, почти напротив больницы Склифосовского, большому восьмиэтажному жилому дому. Опытный глаз сразу же обнаружит в нем вопиющие противоречия. Жесткая, явно конструктивистская коробка, массивные, обильно застекленные эркеры, какие-то как бы "вырезанные" пятна на фасаде соседствуют с декоративными деталями из арсенала классиков – богатым карнизом (который опять-таки непонятно почему водружен только над частью бокового фасада), аркадами, подобиями портиков.

     В начале 1930-х годов на этом месте успели отлить из бетона до шестого-седьмого этажа примитивную коробку жилого дома Наркомата тяжелой промышленности. Впечатление серости и мрачности усугублялось исключительной малостью выходящих на площадь окон. Автор проекта, немец Ремеле оправдывал это старанием снизить уровень шума в комнатах, выходящих на оживленную магистраль. Но вот примитивность общего архитектурного замысла дома, "сажаемого" в столь ответственной точке Москвы, ему обосновать так и не удалось. Строительство остановили, а переделку проекта поручили уже советскому >архитектору Д.Д. Булгакову. Задача была не из простых, но одна возможность ее решения просматривалась довольно четко. Дом можно было снабдить огромной и пышной колоннадой, подобно той, которой И.В. Жолтовский только что украсил свой пресловутый «дом на Моховой». Москва получила бы еще один нелепо торжественный "дом с колоннами",  которых в городе и так больше десятка,  а Булгаков  наверняка удостоился бы вялых похвал критиков – "за тщательную проработку творческого наследия".

     К счастью, зодчий был молод и в своем творческом задоре избрал другой,  оригинальный, но тернистый путь. Махнув рукой на все каноны, он  не пытался  скрыть  откровенной декоративности новых фасадов, переходящей в игру, даже в шутку. Тяжелая, почти глухая стена преобразилась, стала легкой, дом приобрел  вертикальную устремленность.  И при этом вся эта игра обошлась раз в десять дешевле пышной колоннады, навязываемой архитектурной модой.

     Конечно же, маститые академики и профессора не поняли  архитектурного юмора.   В адрес Булгакова посыпались вопросы типа все того же: "Что он  этим хотел сказать?". Постепенно вопросы перешли в критические нападки, а потом и вовсе в ругань.    Зато москвичи,  не имевшие чести принадлежать к архитектурной элите и не забивавшие себе головы тем,  что  хотел "сказать зодчий", встретили дом восторженно. Безоговорочно поддержал эксперимент Булгакова тогдашний глава московской партийной организации Н.С. Хрущев. Его высказывание о том, что "своим домом Булгаков спас Колхозную  площадь" защитило  талантливого зодчего  от  нападок коллег и открыло перед ним широкие перспективы.

 Совершенно отчетливо просматривается улыбка в фасаде московского Дома архитектора, который шестьдесят лет назад спроектировал А.К. Буров. Фасад, о котором идет речь, никак не связан с самим зданием и производит впечатление плотного театрального занавеса, отделяющего внутренность дома от московских улиц. Это подчеркивает и насыщенный красный, в лучших традициях театральных занавесов, цвет облицовки. Театральный, игровой характер такого решения подтверждается и его корнями. Дело в том, что идею фасада зодчий подсмотрел в церкви  Сан-Франциско в итальянском городке Ареццо. На одной из ее фресок изображен совершенно фантастический, но нарядный и веселый дом. Вот его-то и воспроизвел Буров.

Так  фантазия итальянского художника Пьеро делла Франческа воплотилась в жизнь в московском доме.  Художнику, наверное, было бы приятно узнать об этом. И, конечно, такое решение мог найти только человек, умеющий мыслить оригинально и радостно.  Улыбку зодчего  разглядели современники. Не зря другой архитектор, Л.Н. Павлов, отдавая должное Бурову, назвал  его   талант  красивым, мудрым и... озорным.

Шутка А.К. Бурова – это юмор. Но Москва многолика и разнообразна. В ее застройке можно найти и едкую сатиру.      

 Самой злая, пожалуй, архитектурная пародия, числится под номером  9 по  Ермолаевскому переулку.     Коробка обычного вроде бы жилого трехэтажного дома замаскирована пышным фасадом с богатым карнизом и мощными коринфскими колоннами, до боли напоминающим фасад знаменитого "дома на Моховой", выстроенного в 1934 году по проекту корифея архитектуры И.В. Жолтовского и ставшего манифестом сторонников "творческого освоения классики".


Жилой дом на Моховой улице. Арх. И.В. Жолтовский. 1934
 

  Архитекторы  М.М. Дзисько и Н.И. Гайгаров практически повторили то, что сделал Жолтовский. Но при этом довели стремление к классике до абсурда. Размеры самого дома уменьшились в несколько раз, а насыщенность его убранства классическими мотивами возросла.  Сказалось и то, что творение Жолтовского выросло в самом центре на оживленной магистрали, а подражание – в тихом и скромном переулке, где вся торжественность дома выглядит откровенно неуместной. То, что казалось величественным на Моховой, в Ермолаевском переулке кажется смешным. Вряд ли намеренно, но архитекторы усугубили пародийность ситуации всемерным "накручиванием" классических украшений. Дверь жилого дома представляет собой настоящее произведение искусства, а над ней порхают вырезанные из дерева пухлые ренессансные "путти". Мало того – на воротах по бокам дома посажены каменные львы! Тем самым налицо оказался целый набор средств, используемых пародистами. И сразу же полезла в глаза надуманность общего замысла, причем не только дома-пародии, но и самого оригинала. В довершение всего, свою долю в насмешку вплела и ирония судьбы – ведь до недавних пор Ермолаевский переулок именовался улицей Жолтовского!


Жилой дом на Патриарших прудах. Арх. Н.И. Гайгаров, М.М. Дзисько. 1949
 

Все это дела давно минувших дней. А как обстоят дела с архитектурными пародиями сегодня? С нижеследующим ответом на этот вопрос, думается, согласятся многие москвичи. Ведь ряд архитектурных «шедевров», появившихся на улицах нашего города в последние годы, иначе как пародии, расценить трудно.

     И почетное первое место в этом списке, принадлежит, конечно же, «возрождаемому» ныне  храму Христа Спасителя.   Собор XIX  века, восстанавливаемый из монолитного бетона, с гаражом в стилобате, с пластмассовыми рельефами – невольно вспоминается пушкинское "Уж не пародия ли он?"

Да, это самая настоящая архитектурная пародия, причем тонкая и изящная. Москвичам еще предстоит оценить все остроумие ее создателей. Только вот кто является ее мишенью? Пресловутый  "архитектурный  гений" К. Тон со своей дикой, по меткому выражению А. Герцена, архитектурой? Или ревнители старины, в угоду которым "воссоздано" это тяжелое и грубое  строение? А может быть, даже… Но важно вовремя остановиться:

Ходить бывает склизко

По камешкам иным,

Итак, о том, что близко,

Мы лучше умолчим.

Счетчик посетителей по странам