Слово и дело архитектора Мельникова.

 


Константин Степанович Мельников
 

Константин Степанович Мельников является сегодня самым популярным советским архитектором. Ему и его работам посвящены десятки и сотни публикаций, а количество  упоминаний о нем в интернете, пожалуй, сравнимо с количеством упоминаний всех остальных московских архитекторов советской эпохи вместе взятых. И во всех публикациях неизменно превозносят необыкновенный талант зодчего, оплакивают горестную судьбу, заставившую Мельникова в самом расцвете сил оставить проектную работу, даже на время перебраться из Москвы в Саратов.  И уж конечно, во всех неудачах  зодчего винят кого угодно – только не его самого.

А ведь начиналось все так хорошо. В двадцатых годах Константин Степанович относился к числу самых плодовитых архитекторов Москвы, причем занимался не типовыми жилыми домами, школами и больницами, а крупными и интересными объектами – клубами и гаражами, в том числе многоэтажными. И каждая из построек выглядела оригинально, выделялась среди своих соседей, привлекала внимание.

Да,  создатель этих зданий     был несомненно талантлив, хотя далеко не в такой степени, как это приписывают ему всевозможные искусствоведы. Ведь талант всегда оригинален, но оригинальничанье само по себе не является признаком таланта. Разобраться, что в проекте оригинально талантливо, а что оригинально исключительно для оригинальности, бывает нелегко. Изобилие оригинального в проектах Мельникова приводит к мысли, что относится оно именно ко второй категории. И отнюдь  не архитектурные таланты   позволяли ему реализовывать свои  оригинальные идеи.

   Помогали архитектору три   качества,  которыми природа наделила его весьма щедро - хорошо подвешенный язык, неуемное честолюбие и отсутствие профессиональной требовательности к себе.  

  Скажем, для гаража на улице Образцова изобрел зодчий некую "прямоточную" систему, позволявшую автобусам становиться на  место и  уезжать с него без движения задним ходом. Свое изобретение автор рекламировал и в устной, и в письменной форме.  И в самом деле, на первый взгляд  отличное решение!  Но если разобраться,   весь эффект "прямоточности" заключался в расстановке автобусов между проездами в один ряд вместо  двух  смежных, и ничего нового в этом не было.  Действительно,  задний ход исключался, зато  мельниковский гараж вмещал в полтора раза меньше машин, чем обычный, не "прямоточный" той же площади. Конечно же, об этом зодчий в  своей  пояснительной записке умолчал. А бездумную рекламу «прямоточности»  подхватили нынешние искусствоведы, везде и всюду превозносящие самый обычный сарай.    Вдобавок размеры автобусов быстро увеличивались (что каждый нормальный гений должен был предвидеть), и первоначальная установочная линейка сделалась непригодной для новой техники. Восторженные биографы комментируют это явление так: « К сожалению, в дальнейшем задуманная высокая (!) культура эксплуатации перестала выдерживаться». В общем, зодчий не виноват, а просто «высокая культура» подвела, перестала, понимаешь ли, выдерживаться!


   Другой пример - знаменитый "круглый" дом Мельникова в Кривоарбатском переулке. Вновь броская и явно рекламная идея - круглый в плане дом при равной площади обладает наименьшей поверхностью внешних стен среди всех возможных планировок, а, значит, является наиболее экономичным решением.  Истинная  правда,  но вся беда в  том,  что по-настоящему  круглый дом архитектор спроектировать не смог (таланта, видимо, не хватило), а слепил его из двух врезанных друг в друга цилиндров. Любой, знающий элементарную геометрию, поймет, что такая планировка не только не лучше, но  попросту хуже  обычной прямоугольной.   Попробуйте отгадать, почему  об этом умалчивают как сам  автор  дома, так и воспевающие его искусствоведы?

Этот же надуманный план  стал причиной неудачи еще одного превозносимого изобретения Мельникова. Для перекрытий дома он разработал своеобразную мембрану, состоявшую из перекрещивающихся под прямым углом поставленных на ребро широких досок. Сверху и снизу  это «решето» зашивалось шпунтованным тесом и представляло собой достаточно жесткую конструкцию. Для круглого дома она была бы прекрасным решением, так как позволяла равномерно распределить нагрузку по всему периметру тонких стен,   тем самым сэкономив на их толщине, отказаться от толстых балок. Но… два образующих объем дома цилиндра разрываются в месте соприкосновения широким проемом, где  опираться «мембране» не на что. Вдобавок в этом месте идет и перебивка этажей, так что обойтись без балок, перекрывающих проем, не удалось. Соответственно  места их опирания на стены нуждались в усилении. 

Да и в целом  замысел показал свою  полную несостоятельность.    Весьма трудоемкое и требующее материала повышенного качества изготовление мембраны оказалось дороже закупки обычных грубых балок, на которых будто бы сэкономил зодчий. Вдобавок рассчитать свою «мембрану» он не смог, и через некоторое время она прогнулась, образовав некое подобие линзы.

Другое  интересное конструктивное  решение  – множество шестиугольных проемов в стенах – давало экономию материала, позволяло вести кладку только целыми  кирпичами, однако вряд ли множество мелких странной формы окон оказались более удобными в быту, чем десяток самых обычных прямоугольных.

Кажется, провал по всем статьям. Но не тут-то было. Главной целью, которую преследовал владелец и автор дома в Кривоарбатском, была самореклама, отличным средством которой стал несчастный дом. В нем все необычно, в нем все оригинально, он привлекает внимание, а именно это и требовалось.    А что касается житейских неудобств – это личное дело собственника, то есть самого Мельникова.

Гораздо серьезнее обстоит дело с мельниковскими проектами клубов, где его оригинальничание в ущерб  функциональности зданий создавало и создает серьезные неудобства тысячам людей.     

Облик клуба «Свобода» на Вятской улице    вызывал и вызывает   ощущение чего-то необычного – прежде всего наружностью, напоминающей паровой каток для белья (для читателей, знакомых  с компьютерной техникой, более понятным будет сравнение с широкозахватным сканером барабанного типа) с приделанными к нему наружными лестницами, расходящимися от середины здания подобно усам.   Однако, поскольку ими никто никогда не пользовался, возникало обоснованное недоумение – зачем они вообще нужны? Именно это простое соображение обусловило их ликвидацию в ходе реконструкции здания в начале шестидесятых годов.

Посещение здания добавляло недоумения, постепенно переходящего в недовольство. Причин для этого  было много.   Попадать в здание приходилось через узкую боковую дверку и темную лестницу, ведущую в расположенный в полуподвале гардероб.   При этом в здании  имелся  широкий парадный вход,   почему-то  ведущий прямо в фойе, которое при  задуманной архитектором организации доступа  в холодное время  (а это две трети года!) неминуемо  бы выстуживалось и загрязнялось  вечной московской слякотью.   А потому парадные двери клуба были постоянно заперты.

На этом неудобства не кончались.  Большой зал располагался на втором этаже, в то время как фойе лежало на первом. Их связывала единственная лестница с тесными площадками.   Вдобавок через нее проходил   вход в физкультурный зал, и на ней постоянно витал застарелый   запах  человеческого пота.  После звонка  к началу сеанса толпа зрителей еле-еле всползала к дверям. За время антракта зрители только-только успевали спуститься вниз в фойе и вновь вернуться в зал.   И уж совсем ужасной была толчея по окончании сеанса или спектакля.  Это воспринималось как неудобство, но при пожаре могло стать причиной гибели десятков людей. Именно от этого, по замыслу автора, и должны были уберегать наружные лестницы, прилепленные к фасаду. Но, во-первых, они также были крайне узки, а во-вторых, зимой их покрывал слой снега. В силу этого служить реальным средством эвакуации при чрезвычайной ситуации они вряд ли могли. В ходе реконструкции эти бесполезные «усы» убрали,  а  вместо них воздвигли широченную  (и также открытую) лестницу со второго этажа  прямо на соседний стадион «Автомобилист».

Был в клубе и еще один, малый зал, который изначально замышлялся как библиотека. Ее зодчий «загнал» на самый верх одной из боковых башен, и вела туда еще одна, конечно же, узкая и крутая лестница. Библиотека оказалась практически изолированной от клубной части и малодоступной для широких читательских кругов, потому-то ее и переделали в зрительный зал. А книги пришлось размещать в другой башне, отведя под них пару и без того немногочисленных кружковых комнат.

Итак, Мельников  обрек на вечные неудобства и персонал, и посетителей клуба. По недосмотру, по недостатку способностей? Да нет, вернее всего из-за стремления к оригинальности – любой ценой. И  своего добился -  другого здания в форме парового катка для белья в Москве нет!

В конце истекшего столетия клуб «Свобода» подвергся «реставрации», в ходе которой был восстановлен близкий к первоначальному внешний вид (включая наружные лестницы-«усы»), но внутри возникло нечто вроде роскошного кабаре или кафе-шантана самого дурного пошиба.

Еще один, пожалуй, наиболее известный из своих клубов – клуб трамвайщиков, носящий имя Русакова - Мельников выстроил на улице Стромынке.   План клуба имеет форму треугольника, завершенного с улицы многогранником с тремя выступами, и напоминает сектор  шестеренки с зубцами. Этим обусловлены трапециевидная форма основного зала и пять его "карманов".  Форма эффектная (хотя и не особенно красивая), небывалая, но реализованная в ущерб всему остальному.

«Изюминка» принятого зодчим решения состояла в том, что круто поднимающийся пол зрительного зала оставлял под собой свободным пространство, которое можно было использовать для размещения фойе, гардеробов. Именно по такому принципу строились впоследствии многие московские кинотеатры. Но Мельников остался верен себе. Верхнюю часть зрительного зала он выпустил наружу в виде уже упоминавшихся зубцов, бесполезно растратив пространство под ними. Из-за этого пришлось сделать мизерное  по  размеру фойе, уменьшить  гардероб,  лишить клуб необходимых клубных комнат. Таким образом, все рассуждения об экономии, о дополнительных площадях  были безуспешной попыткой оправдать предвзятую, «оригинальную»  символику плана  и  фасада клуба.

Вторую "изюминку" клуба должен был составить  комбинированный зал, якобы удовлетворяющий всем требованиям клубной работы.  Раздвижные перегородки  должны были делить большой зал (1050 мест) на шесть отдельных отсеков. Два из них (по 117 мест) размещались внизу  по бокам основного объема зала. Три отсека (по 170 мест) прятались  в  висящих в воздухе "зубцах" главного фасада.  Остаток зала, его центральная часть (306 мест) непосредственно примыкала к  сцене, хорошо освещалась  естественным светом и имела необходимую высоту.   Предполагалось, что  нажатием  кнопки приведутся в движение раздвижные  перегородки, которые отрежут от зала требуемые для клубной и кружковой работы помещения.  

  Следовательно, клубную часть можно свести к минимуму – так, очевидно, рассуждал зодчий. Но почему-то не пришли ему в голову простые, но весомые факторы, делающие это решение заведомо невозможным. Во-первых, большинство кружков работают вечером, когда  зал собирает наибольшее количество зрителей, и, следовательно, выкроить из него несколько кусочков для кружков  не получится. А даже если и удастся, никакая перегородка не защитит кружковцев от мощного звукового  сопровождения фильмов.  Во-вторых, кружкам требуются не только стулья, но и другая различная мебель. Что же, каждый раз приносить ее и вновь убирать, когда отсек возвращается в состав зрительного зала? Наконец,   кружки обзаводятся собственным имуществом. Представьте себе продукцию кружка кройки и шитья, оставленную на креслах в зрительном зале!   Самое же главное заключается в том, что запустить в эксплуатацию  механизированные перегородки, на которые ушли значительные средства, так и не удалось.

Все же на несколько клубных комнат зодчий расщедрился, но в порядке оригинальности разместил их за сценической частью. Больших комнат оказалось всего лишь три-четыре.  Остальные, небольшие отошли  под обслуживающие помещения и артистические уборные. В здании странной формы и комнаты оказались странными – все они  трапециевидные или со срезанными углами.

    Но Мельникову все это казалось пустяками. Увлеченный роскошными идеями, к решению прочих клубных проблем он также отнесся  спустя рукава. Гардероб  рассчитал всего на 400 человек (а зал, как уже упоминалось - на 1 050).   Фойе свелось к  двум небольшим отсекам, расположенным на разных уровнях, общей площадью около 100 квадратных метров. Под фойе пришлось приспособить физкультурный зал.

У верхних отсеков зрительного зала, вмещающих 510 человек, фойе вообще отсутствовало,  и  ожидать начала сеанса публика должна была на узких лестничных клетках, ведущих наверх из гардероба. Не оказалось на четвертом и пятом этажах   и  уборных.

А что с внешним оформлением?    Боковые фасады клуба представляют собой кашу оконных проемов разнообразных (18 разных типов и размеров) форм, размещенных без какой-либо композиционной логики. Две наружные лестницы ведут с улицы  на  открытые площадки третьего этажа. Но роль их   чисто декоративная - несведущий посетитель, соблазненный широкими лестницами, в лучшем случае попадает  не в гардероб, а сразу в нижние отсеки зрительного зала, в худшем случае не попадает никуда, так как эти входы, естественно, можно открывать только в теплое время года. Настоящий же главный вход ничем не выделялся на фоне сплошного остекления нижнего этажа. 

 Наружные лестницы вообще стали излюбленным мотивом автора. Он применяет этот мотив и в клубе «Каучук»,и в клубе «Свобода». Конечно же, нигде эти лестницы не использовались. Но выводов зодчий не сделал, и в проекте дома Наркомтяжпрома вытянул наружные лестницы не то до 16-го, не то до 20-го  этажа. Интересно, сам он смог бы совершить восхождение по ним?

Естественно возникает вопрос – как могло случиться, что проекты со столь вопиющими недостатками могли быть претворены в жизнь? Неужели никто не указывал Мельникову на необходимость более ответственно относиться к делу?

Указывали, причем на самом высоком уровне – в управлении губернского инженера, которое в те годы должно было в обязательном порядке утверждать проекты всех общественных сооружений. К сожалению,  попытки повлиять на Мельникова оказались безуспешными.     

 Вот что рассказывает он сам: "Пробовали  не утверждать проект клуба имени Русакова. Вспыхнув гневом,  мои парни Макаров и Васильев забрали отверженный проект и меня, пришли в  Моссовет  к товарищу Волкову. Тот срочно вызвал к себе начальника Губинжа -  Петра Маматова,  и  здесь же,  не присаживаясь, он с дрожью завизировал чертежи строительства, которого еще никогда и нигде не строили".

Рассказ вызывает большие сомнения, так как Петр Яковлевич Волков, о котором, видимо, идет речь, курировал в Моссовете направление, далекое от строительства, и вызывать к себе губернского инженера вряд ли мог.  Вероятнее всего,  зодчий просто хвастает, хотя,  может быть,  в его рассказе есть доля истины. Но и в том, и в другом случае рассказчик выглядит  не слишком красиво. В первом варианте Мельников предстает выдумщиком, а во втором – пользуется «административным ресурсом» для давления на честного и знающего специалиста и протаскивания своих сомнительных проектов.

Скорее всего, истина лежит где-то посередине. «Административный ресурс» у Мельникова, конечно, был – какая-то бабушка  ему ворожила.  Возможно, что этой «бабушкой» был товарищ Волков, который, если и не имел прямых рычагов воздействия на губинжа,  мог использовать личные связи. Но более вероятно, что утверждались мельниковские проекты не вследствие его собственной влиятельности, а по просьбе заказчиков, еще не слишком хорошо представлявших специфику клубной работы (а в вопросах строительства и архитектуры и вовсе не разбиравшихся) и зачарованных броскими фантазиями архитектурной «сирены».

     И, быть может, в конце концов, они оказались правы? Ведь благодаря их настойчивости Москва обогатилась несколькими известными и притягательными для туристов объектами. Однако известность эта скандальная, сродни славе Пизанской башни. Ведь, как и падающую башню, использовать мельниковские клубы по прямому назначению оказалось затруднительно. А потому все-таки жаль, что губернский инженер П.А.Маматов не проявил характер. Предположим, что  вопреки всем нажимам и просьбам   он не утвердил бы сырые проекты.  Глядишь, и задумался бы Мельников, и довел бы свою работу до ума, и вполне возможно, не в ущерб оригинальности. Вот  тогда наш город мог бы гордиться не просто оригинальными, а по-настоящему талантливыми архитектурными творениями.

По части планировочных решений Константин Степанович также добился крупных «успехов». Например, на мостовой переход между Лужниками и Ленинскими горами (примерно на месте нынешнего Метромоста) он предложил вместо традиционной эстакады устроить подъем по спирали, вьющейся вокруг центральной опоры. Мотивировка-то вновь была красивой - для «сохранения природных условий». Ну, а как будут двигаться автомобили по этой самой спирали, напоминающей горный серпантин с радиусом поворота метров этак в десять, автор идеи, естественно, не задумывался.

Но как веревочке не виться, а конец будет. Талант Мельникова мог процветать лишь в обстановке послереволюционной неразберихи и невысокой компетенции руководящего состава. Наведение порядка в советской архитектуре положило конец изыскам Мельникова. Правда, не сразу.  Популярность творца корявых клубов была настолько высока,  что он получил под свое  начало одну из вновь созданных архитектурно-проектировочных  мастерских Моссовета. Но избалованный, отвыкший от серьезной работы гений не мог заниматься такой рутиной, как разработка обычного жилья и заводов. Посыпались проекты многоквартирных домов с балконами в форме букетов цветов, с огромными арками в виде зубастой пасти и тому подобные прелести. При этом любая критика воспринималась Мельниковым в штыки и трактовалась как происки  конкурентов, завидующих его таланту. О его самооценке как нельзя лучше свидетельствует его ответ на предложение Московского отделения Союза советских архитекторов выступить на творческом вечере с отчетом:

предложение «я могу принять в том случае, если найдется возможность в целях 1) экономии средств, потребных на монтаж имеющихся у меня материалов, и 2) экономии моего времени и энергии на подбор и характеристику этого материала увязать для более эффективного использования предстоящей работы всю подготовку экспонируемого материала для предполагаемого вечера с делом издания монографии моих произведений.

Известно, что потребность в издании моих произведений весьма ощутима, и поэтому будет вполне целесообразно и своевременно появление давно и многими ожидаемой, как у нас, так и за рубежом, монографии. Нужно, наконец, внести ясность, здоровый взгляд на определение современного творчества архитектуры, где в этом творчестве я занимаю первостепенное место и пользуюсь широкой известностью за границей.

На этой основе я не замедлю приступить к подготовке означенного вечера, со своей стороны, союз не замедлит отпустить нужные средства на монтаж и исполнение фотоснимков, фотоотпечатков, диапозитивов и перевод статей с иностранных журналов……. К.Мельников».

Писалось ли письмо всерьез, являлось откровенной издевкой, провокацией или просто милой шуткой гения – в любом случае впечатление оно производило весьма странное. 

 Терпение истощилось, когда Мельников представил на конкурс проект Дома Промышленности на Красной площади. Небоскреб в 41  этаж,  под ним - гигантский котлован, в который опущено еще 16 этажей, а на уровень двадцатого (!) этажа ведут столь любимые зодчим открытые (!) лестницы.


        В основу плана  положена  римская цифра V, которая, видимо, должна была обозначать пятилетку. При этом  четыре соединенные пятерки   составляли две буквы М (начальную букву фамилии автора). Имея уже некоторое представление о характере Мельникова, можно утверждать, что это отнюдь не случайность, а осознанное стремление к собственному увековечению. Рассыпаться в похвалах по поводу сего незаурядного проекта не могут даже  матерые, понаторевшие в аллилуйщине  искусствоведы. Но поскольку что-то сказать все-таки нужно, они с достойным мужеством оценивают мельниковский Дом Промышленности "как смелое по объемно-пространственному решению  архитектурное  произведение".

С учетом того, что безумный проект создавался в порядке закрытого, то есть оплачиваемого народными деньгами конкурса и наверняка с использованием труда сотрудников мастерской, его следовало расценить как открытое и циничное вредительство. Но Мельникову опять кто-то «наворожил». Его всего-навсего сняли с должности, да и архитектурная общественность, которой изрядно надоели замашки гения, не без ехидства прошлась по его адресу. Эта естественная в сложившейся ситуации реакция общественности в сочетании с традиционной для архитектурных кругов склокой торжественно подается сегодня как «травля талантливого архитектора».       


Пора переходить к выводам. Нужно четко определить действительные, а не надуманные достоинства творений К.С. Мельникова, а для этого требуется прежде всего отделить зерно от шелухи и понять, какая часть их популярности возникла благодаря архитектурным способностям зодчего, и какая – в силу его красноречия.

Именно этим талантом объясняется сверхвысокий уровень популярности зодчего. Как ни крути, а умел Константин Степанович  постоянно быть в центре внимания - с помощью умелой саморекламы и организации более или менее громких скандалов вокруг своих работ.

Счетчик посетителей по странам